Лида тихонько вздохнула и повернулась лицом к стене.
Поезд мчался через степь в маленький-маленький городок, который и на карте-то разглядишь только через лупу или толстые-претолстые очки.
Городок оказался совсем крошечным, некрасивым, пыльным. Рядом протекала маленькая речушка. Куда этой лужице до Волги! Город протянулся к речке узкими одноэтажными улицами, не добравшись до берега каких-нибудь триста метров. И город, и речку Лида увидела еще из окна вагона, но разглядывать их не было времени. Лида изо всех сил всматривалась в узенький короткий перрон и старалась разглядеть среди встречающих отца.
Но когда поезд, подойдя к перрону, остановился, и мать с Лидой вышли из вагона, отца они не увидели. Не встретил!
Вместе с другими пассажирами они прошли через вокзал и оказались на небольшой пыльной площади.
— Так я и знала! — сказала мать, начиная сердиться.
— Идем к нему на работу, — предложила Лида, но мать горестно махнула рукой и сказала, что уж если отец не смог их встретить, значит, и в управлении его не найдешь, значит, мечется где-нибудь по объектам.
Они отошли в сторонку, к щиту с объявлениями, и уселись на чемоданы. Ушел поезд, стало тихо, площадь опустела, а отца все не было и не было.
Они просидели у щита на чемоданах не меньше часа, раз десять перечитали все объявления, выучив их почти наизусть: «Требуются, требуются, требуются», «Продается, продается», «Меняется». А вот еще одно, забавное: «Сдается комната, светлая, уютная, двор большой, забор высокий, постороннего влияния нет. Орловая, 12»…
А потом к ним подошел смуглый, загорелый, пропыленный насквозь человек в синем плаще. Мать поднялась к нему навстречу.
— Ну, что же это вы, Анна Николаевна! — сказал он матери огорченно. — Не ехали, не ехали, и вдруг телеграмма! А Владимира Алексеевича еще вчера в Саратов вызвали. Там прорыв. Наверно, его туда переведут… А он вас ждал-ждал, а потом и ждать-то перестал, и квартиру уступил… Вот какие неприятности!
— Так я и знала! — дрожащим голосом воскликнула мать. — Вот всегда так: собирайтесь, приезжайте, а сам…
— Да вы не расстраивайтесь, Анна Николаевна! — воскликнул человек в плаще, хотя и сам был до смерти расстроен. Мы вас сейчас же устроим!
— Спасибо! Лучше мы уж как-нибудь сами… Раз уж так, то мы сами… Вот… на эту самую Орловую пойдем, — сказала мать, кивнув на щит с объявлениями и подхватив чемоданы.
— Если папу переведут в Саратов, то ведь это хорошо, — пробовала Лида утешить мать, шагая следом за ней с тяжелыми узлами в руках.
Пропыленному человеку в плаще они ничего не дали тащить, и он остался у щита с объявлениями совсем огорченный и расстроенный. Зря все-таки мать так на него рассердилась. И зря, конечно, идут они разыскивать этот дом на Орловой улице с высоким забором, где нет постороннего влияния.
Дом, о котором говорилось в объявлении, стоял на одной из самых глухих улиц, в маленьком неуютном дворе. С наружной стороны над воротами висела табличка «Дом 12, Орловая».
Хозяйка дома, полная женщина лет сорока с ярко накрашенными губами, встретила их на пороге.
— Проходите! Проходите! Милости просим! — сказала она, распахивая перед ними дверь. — Проходите!
При этом она оглядела мать с ног до головы: от туфель на высоких каблуках до модной прически. Лиде это не понравилось, и она тоже оглядела хозяйку с ног до головы: от зеленых домашних шлепанцев с яркими помпонами до старательно завитых седеющих локонов. Хозяйка заметила Лидин взгляд и ласково потрепала Лиду по щеке.
— Красавица какая! Глаза, как у цыганочки!
Она провела их через темный коридор с деревянными стенами, покрашенными в зеленый цвет, через большую проходную комнату, тесно заставленную мебелью (здесь стоял буфет, два шкафа, диван, на стене висели большие старинные часы), в крошечную полутемную комнатку с низким окошком, распахнутым во двор. В комнате уместились лишь стол, кровать, да тумбочка, да еще оставалось место для раскладушки.