— А ты бы с ней поругалась.
— А я не ругаюсь с мамой.
— Зря.
— Почему ты не любишь мою маму, Клашка?..
Клашка презрительно дернула плечом.
— Вредная ты, Клашка, — сказала Светлана. — Не хочу с тобой больше разговаривать.
Она круто повернулась и пошла по коридору к двери, не оглядываясь на Клашу.
Разговоры с Клашей кончались почти всегда одинаково…
— Клашка противная! — сказала Светлана матери, вернувшись домой. — Я сейчас с ней опять поругалась.
Мать оторвалась от работы.
— Помнишь, Света, в четвертом классе я просила учительницу рассадить вас по разным нартам? Почему же вы потом опять сели вместе?
— Не знаю, — пожала плечами Светлана. — Привыкли как-то.
— Кушай пирог, Светик. Еще не остыл, теплый.
— Уже спекла? Когда же ты успела?
— Успела. Я и насчет дачи сегодня уже успела договориться. Недалеко от Гурзуфа. Хозяйка здешняя. Тетя Мария ее хорошо знает. У тебя будет отдельная комната. Отдохнешь по-настоящему.
— А ты?
— У меня же работа. Я уж как-нибудь потом.
Мать поступила работать надомницей в какую-то артель. Шьет что-то странное, непонятное, черного цвета. Платья не платья, халаты не халаты. «Это такие спецовки», — пояснила Светлане мать.
— Знаешь, мама, а Клашка едет в пионерский лагерь. На месяц. Работать вожатой. Говорит, что будут платить настоящую зарплату.
— Ну и пускай едет.
— А если мне тоже туда?
— Ну вот! Выдумала! В последнее-то лето! Хватит того, что месяц на заводе моталась. Десятый класс на носу, а она: «Вожатой поеду!» Придумала!
— Не еду, не еду, не еду! Где пирог?
— В кухне. На подоконнике, под платком.
Светлана прошла в кухню.
Здесь на столе лежал огромный букет белых роз.
— Мама! — позвала Светлана. — Мама!
Мать сейчас же появилась на пороге кухни.
— Ну зачем ты прибежала? Зачем прибежала? — заворчала Светлана. — Могла бы ведь и оттуда ответить, ведь правда? Я просто хотела спросить, кто это такой большой букет заказал? Наверно, певец какой-нибудь на гастроли приехал, да? Или свадьба?
Мать покачала головой.
— Нет. Это я для тети Марии приготовила. Сейчас отнесу. Боюсь, осыпаться начнут.
— Давай я отнесу, — предложила Светлана.
— Ты уж отдыхай. Я сама.
— Вот еще! Должна я тебе в конце концов помогать или нет? Ведь должна, да?
Светлана завернула букет в чистый лист бумаги и вышла на улицу.
Улица глухая, окраинная. Здесь не шумят трамваи и автомашины. И большой завод с гулкими цехами, куда собирается идти работать после школы Клаша Матвеева, далеко отсюда. На другом конце города…
Тетя Мария жила в собственном деревянном домике. Домик стоял в Глебовом овраге. Это была отмирающая часть города: новых домов здесь не строили, а старые сносили.
Когда зимой над городом бушевали метели, здесь, в овраге, было тихо. И летом сухие ветры проносились над городом, не заглядывая в овраг.
Зато весной, когда начинал таять снег, весенний поток стремительно несся по дну оврага, грозя затопить отжившие свой век домишки.
Глебов овраг отсекал от города кусок окраины вместе со школой, аптекой, больницей и старинной белой церковью под зеленым куполом.
Церковь и школа стояли на одной площади.
Зимним утром по свежему снегу через площадь к дверям школы протаптывались три дороги: со стороны Соколовой горы, из Затона и от трамвайной остановки.
К церкви по утрам тоже протаптывались дороги. Их было тоже три. И вели они из тех же самых краев — со стороны Соколовой горы, из Затона и от трамвайной остановки.
Но они были такие узенькие и незаметные, что Светлана никогда не обращала на них внимания. И никогда не придавала значения тому, что по одной из этих дорог-тропинок ходит в церковь тетя Мария, двоюродная сестра матери. Ведь, если уж строго разобраться, тетя Мария не такая уж и молодая. А старушки часто ходят в церковь.
Отец не любил тетю Марию. Светлана это хорошо помнит. Но отца давно нет…
Дверь Светлане открыли не сразу, пришлось долго стучать.
Наконец, из коридора звонкий голос крикнул:
— Валяй! Топай!
Дверь распахнулась. Светлана заглянула в коридор.
Незнакомая девушка лет шестнадцати мыла в коридоре полы.
— Чего тебе? — спросила она Светлану, подняв к ней лицо с курносым носиком-пипочкой.
— Я к Марии Васильевне.