Самым большим и прочным зданием в Писквилити была пересыльная тюрьма. Здесь вообще строили крепко: выходившие на поверхность граниты представляли собой дешевый и практически вечный материал. Строевую древесину приходилось доставлять с южных склонов Червонных гор: по северным родились лишь низкорослые, узловатые, скрученные непогодами сосны, годившиеся разве что в печь. Топили здесь практически круглый год: даже летом температура редко поднималась выше пятнадцати градусов. Зимою же сильные ветра с моря задували в каждую щель, начисто выметали снег с городских улиц, превращая черные заледенелые булыжники мостовых в скользкую ненадежную поверхность. Только детишки бесстрашно носились по ним, разгоняясь и скользя, балансируя руками, и падали, смеясь и набивая синяки, под неодобрительными взглядами взрослых…
Оставив утомленную долгой дорогой Клариссу отсыпаться в маленькой гостинице, капканщик отправился на прогулку. Поразительно: с тех пор как он побывал здесь впервые, ничего не изменилось! Пятнадцать лет… Все те же пустынные широкие улицы, вечные запахи дыма, смолы и моря, и наверняка то же скверное пиво в таверне «Морская Миля». Сама таверна ничуть не лучше подаваемых в ней напитков; и то — какой смысл менять что-либо, все равно это единственное питейное заведение в забытом богом городишке…
Атаназиус отхлебнул из просмоленной парусиновой кружки и поморщился. Он выбрал меньшее из двух зол: ассортимент ограничивался пивом и крепчайшим, скверной очистки напитком, именуемым тут «кабацкий ром». Жертвы последнего время от времени нетвердой походкой покидали тесный продымленный подвальчик, но через некоторое время возвращались снова. А может, это были другие — капканщик поймал себя на том, что совершенно не отличает местных выпивох друг от друга. Казалось, все они принадлежат к одной категории: приземистые, широкоплечие старики с красноносыми физиономиями, поросшими жесткой седой щетиной. В таверне стоял гул голосов, время от времени повышающийся и переходящий в крики. «Где-нибудь в Примбахо, — подумал Атаназиус, — этакие вопли как пить дать сопровождали бы добрую драку». Но северные пьяницы были не столь темпераментны, как сыновья южного побережья: покуда все ограничивалось взаимными оскорблениями. Хозяин таверны, молчаливый смуглый итанец, бог весть какими ветрами занесенный в это унылое место, взирал на дебоширов с полнейшим равнодушием. Капканщик постучал по черной от пролитых напитков стойке, привлекая его внимание.
— Повтори-ка сушеной рыбки.
Рыба, в отличие от пива, здесь была хороша. Все так же молча итанец оторвал от висевшей на стене связки салаку.
— А скажи мне, любезный, есть здесь, к примеру, хорошие моряки? — проворчал Атаназиус, отдирая от хребтины волокна сушеного мяса.
Хозяин лишь хмыкнул в ответ: очевидно, это должно было означать «здесь все — хорошие моряки».
— Здеся все мореходы не из последних! — Очередной кряжистый старикан материализовался напротив капканщика, призывно шевеля кадыком.
— Да, сынок! На море Дьявола ты либо самолучший моряк, либо идешь на корм рыбам… Эй, Хамад, плесни-ка мне слегонца рому!
— Один квадро.
— Да ты наливай, наливай! Будет тебе барыш!
— Один квадро.
— И вот так всегда… — обращаясь к капканщику, печально молвил красноносый. — Стоит только хорошему человеку войти во вкус, как с него тут же начинают требовать денег.
Атаназиус молча порылся в кармане и достал требуемую сумму.
— Вот это я называю благородством, — уважительно произнес пьянчуга. — Позвольте пожать вашу щедрую руку, сударь. Но сперва… — он запрокинул стакан. Капканных дел мастер с интересом отметил, что кадык красноносого даже не дернулся — благоухающая сивушными маслами жидкость пролилась внутрь, как по трубе.
— Ежели вы ищете хорошего моряка, то к этому господину рекомендую не обращаться, — отверз уста итанец. — Он как раз наихудший.
— Молчать, подлая каракатица! Да, я слегка пьян, — красноносый, тщательно прицелившись, водрузил пустой стакан на стойку. — Ну и что? Имею я право немного расслабиться после шторма?!
— Последний шторм, в который ты мог попасть, отбушевал прошлой осенью, — пробурчал хозяин. — И с тех пор ты все расслабляешься.