— Она здорово усохла с тех пор, как я был здесь последний раз, — заметил Гармодий, не без внутренней дрожи созерцая пленницу пентакля.
Петроний поднял голову. Лицо его до самых глаз было замотано тряпкой.
— А, это ты… Сейчас поможешь мне с инъекциями. Готовься — надо будет прижать ее как следует.
Гармодий несколько раз глубоко вздохнул и сосредоточился. Властитель взял в руки шприц с двумя дополнительными кольцами для удобства удержания и кивнул помощнику:
— Завяжи чем-нибудь рот и нос на всякий случай.
Придерживая у лица тряпку, Гармодий явил Власть.
Тварь в пентакле распластало; Петроний, аккуратно перешагнув очерченную красным мелом границу, быстрым движением вонзил иглу.
Тварь судорожно дернулась, на пол посыпались мелкие сухие чешуйки. Запахи мускуса и свежевскопанной земли усилились, став почти невыносимыми. Глаза щипало. Эпигон чувствовал себя так, будто его воткнули головой в хорьковую нору — Тварь единственным доступным ей способом выражала протест. Властитель опорожнил шприц и отступил, внимательно следя за тем, чтобы не размазать линии пентакля.
— Держи покуда, не отпускай — пусть немного успокоится.
— Что вы ей дали, снотворное?
— Нет, питательный раствор и препараты, угнетающие двигательную активность. Свежей органики на корабле не будет, так что ее кровь на время путешествия должна превратиться в этакий загустевший бульон…
Снотворное введем перед самой отправкой и будем повторять инъекции по мере надобности прямо сквозь крышку гроба — я проделал в ней небольшое отверстие.
— Ловко придумано! — одобрил молодой человек. — Но как мы заявим сей груз на таможне?
— Как тело некоего итанца, завещавшего похоронить себя на родине. Подобное вполне вписывается в их религиозные догматы: бальзамирование и прочее в таком духе…
— Ну а если какой-нибудь не в меру ретивый регистратор решит заглянуть внутрь?
— Что ж, я ему не завидую! — ухмыльнулся Петроний.
В саду стояла тишина — такая, что слышно было, как падают с деревьев увядшие листья. Сквозь хитросплетение ветвей просвечивали стены усадьбы: потемневшие от времени, в лохмотьях растрескавшейся и частично облетевшей краски. Легкая голубоватая дымка неподвижно висела в воздухе. Ближе к закату она начнет сгущаться; и как только зайдет солнце, болотистую равнину покроет плотный, густой туман.
— Надо быть земноводным, чтоб жить в этих краях! — пробормотал капканщик. Тусклый полузатопленный пейзаж, словно только что сошедший с листа гравюры, невольно нагонял тоску.
— Разделяю твои чувства! — ухмыльнулся Куяница. — Я ведь не из здешних мест, а с севера Фортуганы. Там все совсем по-другому: холмы, поросшие вереском, еловые леса да крохотные деревушки, укрытые в чащобах; одним словом — раздолье для вольного люда. Не то что здесь: круглый год сидишь в болоте с мокрым задом, любуясь на ветряные мельницы.
— Дом выглядит абсолютно нежилым… — вслух размышлял Атаназиус. — Калитка держится на одной петле, сад весь зарос… Я бы сказал — здесь по меньшей мере год никого не было. Неужели тот кабатчик подшутил над нами? Помнится, он все как-то странно поглядывал…
— Очень может быть. На хуторах любят повеселиться за счет путников; развлечений у этих селян, сам понимаешь — раз-два и обчелся! Съездить на ярмарку раз в сезон, выпить вечером пива, выкурить трубку табаку после ужина, ну там — потискать где-нибудь на огороде соседскую девчонку… Да и то — на следующий день это великое событие будет с жаром обсуждать вся округа!
— Гм… Я ему ужо устрою за такие шутки! — нахмурился Атаназиус.
— Так ты ж нынче простой охотник, твоя светлость, не к лицу за шпагу хвататься-то! — заметил Куяница; тон шкипера был простодушным, но в глазах плясали веселые чертики. — Маскировка, сам же говорил!
Капканщик проворчал нечто злобное в адрес спутника, потом вдруг усмехнулся:
— Ладно, ты прав. Знаешь, если столько лет носить маску, она прирастает к лицу. И отдирать ее приходится с мясом; это чертовски больно. А напяливать снова… Я ведь давно уже не чувствую себя герцогом Квендиго, хоть ты и дразнишь меня постоянно «вашей светлостью». Слишком долго гуляет по миру Квантикки шпион, авантюрист и капканных дел мастер; пожалуй, мы с тобой одного поля ягода.