– Вы говорили, что выпутаетесь, – с ходу начинаю я. – Обещали, что будете в безопасности.
– Нет, Милдред, я сказала, что постараюсь выйти сухой из воды. Обещаний я никаких не давала.
– Вы же заранее знали, не так ли? Вас бы всё равно заперли. Я заставлю Флавиана освободить вас! У меня есть запись разговора с Шарлоттой. Не составит труда обнародовать её на Светлой площади, а потом, пусть кто захочет, того и перенесу в деревню, чтобы верили мне. Вот с таким заявлением я зайду в тронный зал…
Мадам Бланчефлоер смотрит на меня хмурым взглядом и даже не моргает.
– Я знала, на что иду. После того, как я десятилетиями пряталась в библиотеке и спокойно распивала напитки, зная, какие зверства совершает Флавиан, я должна заплатить. Ты в начале своего пути, ещё только созреваешь, но осмелилась бросить вызов власти. Ты жертвуешь ради Коши и его помощницы. И я уверена, что ты станешь настоящим покровителем сферы Чёрного Оникса – покажешь свою истинную жестокость. А я больше не буду дрожать, как раньше. Шарлотта была права – я полное ничтожество. Если бы не любовь Владыки, он бы давно убил меня. Я несу в себе часть его скверной души и из-за этого сама погибаю. Будет хорошо, если он всё-таки убьёт меня.
– Не забывайте, что как только Леонсио выйдет из тюрьмы, он будет искать вас.
– А разве я заслужила любовь? Его любовь?
– А он разве не заслужил? Не будьте эгоисткой и боритесь до последнего. Не зачахните здесь.
– Если я договорюсь о поставке книг, дни моего заключения будут скрашены яркими красками.
– Славно.
Мы обмениваемся с ней короткими улыбками. Её не пытают – это то единственное, что меня успокаивает, но режущее чувство вины, с каждым шагом погружающее меня в горький омут, не даёт покоя.
Я стучусь в комнату Грэма. После недолгого ожидания он подаёт голос и разрешает войти.
Покровитель стоит перед зеркалом с обнажённым торсом. С моим появлением он накидывает чёрную льняную рубашку на плечи и не спеша застёгивает пуговицы. Вчера я обработала ему все раны, чтобы смягчить заживление, и теперь его кожа выглядит чуть живее без этих мерзких кровавых царапин. Учитывая, какой он целеустремлённый, прежнюю мышечную массу он наберёт за неделю-другую, сокрушая без перерыва.
Грэм садится на кровать, протягивает руку к своему коту и чешет ему за ухом. Мейлко довольно мурлычет и запрыгивает хозяину на ноги. Он принимается вертеться и тереться от удовольствия, издавая что-то похожее на писк мышки.
– Я пробовала его кормить, – усмехнувшись, говорю я, всё так же неловко стоя у порога и не осмеливаясь подойти ближе. – Он до сих пор хочет расцарапать мне лицо.
– Мейлко не любит женщин, – говорит Грэм, потеплев в глазах.
– А Яфу?
– Её тоже.
Я улыбаюсь. Сейчас я счастлива, потому что один из моих планов осуществлён, но в то же время меня гложет ужасное отчаянное чувство – моя радость подлинна. Завтра, или же сразу как я выйду отсюда, она расправит свои крылья и улетит, не смотря вслед.
– Хотите я помогу вам срезать волосы?
– Милдред, – прерывает Коши, поднимая на меня свои чёрные глаза, обрамлённые синеватой тенью. – Оставь формальности в прошлом.
– Конечно, хорошо. Я подвину кресло…
Я заставляю себя сдвинуться с места и ставлю кресло напротив зеркала с обсидиановой рамкой. Грэм задерживается, нехотя убирая со своих ног требующего ласки Мейлко. Даже когда покровитель уходит, кот тянет к нему пушистые лапки с острыми жемчужными коготками и чёрными подушечками пальцев.
Я мигом оказываюсь возле стола, хватаюсь за ручку выдвижного шкафчика и, не успев дёрнуть, осознаю, что нужно спросить разрешение. Я всё-таки собираюсь лазить в его личных вещах…
– Здесь есть ножницы?
– Есть, – отвечает Грэм.
В глаза мне бросается штопор для открывания вина, крохотный блокнотик, шариковая ручка, прозрачная небольшая упаковка с мятными леденцами, чёрная резинка, женские серьги, которые, возможно, носила его мать, и, наконец, ножницы.
Грэм садится в кресло и выпрямляет плечи.
– Такие ломкие, – шепчу я, осторожно трогая его волосы.
Я случайно прикасаюсь к его тёплой шее, на время задерживая на ней свои дрожащие от волнения пальцы. Мой взгляд перемещается на зеркало и встречается со взглядом Грэма, который, как обычно, ничего не выражает.
Я спохватываюсь, немедленно убираю руку с его шеи и быстро избавляюсь от половины волос, а под конец, около пяти минут, подравниваю их.
– Срежь передние, – просит Коши.
Настолько легко, оказывается, я отвыкла считать его своим учителем – этого будто никогда и не было – настолько просто думать о нём, как о равном, представлять, как я тут же обращусь к нему на «ты». Но от этого ли я переживаю? Поэтому у меня слегка подрагивают руки и бешено стучит сердце? Думаю, мы с Грэмом просто слишком давно не видели друг друга, давно не общались и не оставались наедине. Нам просто стоит привыкнуть ко всему этому…