– Это было ожидаемо, – отвечаю я, как следует унизив дрожь в голосе. – Во мне силы трёх камней и хранительская магия. Меня настигнет та же судьба, что и Многоплодного.
– И тебя не заботит, что за дверь ты откроешь? Что ты покажешь миру в скрытой комнате и почему для этого нужно быть «сломанной»?
– Будь что будет, – выговариваю я.
– Но тебе же не безразлично. Ты боишься, что не исполнишь месть до конца или вовсе умрёшь. Ты надеешься, что где-то там существует иной мир, и отправившись туда, ты будешь наблюдать за своим друзьями и тосковать по ним.
– Это ты свои мысли озвучил?
– Свои предположения. И ещё я считаю нужным тебя оповестить: я чувствую, что ты неполноценный хранитель.
– Потому что я ещё и покровитель. Юми говорила мне, что мы с моей магией одно целое и она – часть меня.
– Не-ет.
– Что нет?
– Не совсем. Точнее, да, эта магия целиком принадлежит тебе, ты с ней родилась, но… Она должна была проявить себя ещё в раннем детстве, как у всех хранителей, но этого не было?
– Не было.
– Твоя магия как горельеф – слегка выступает на фоне покровительской сущности. Она балансирует, словно вот-вот отделится и станет барельефом, а далее – полноценной отдельной скульптурой. К тому же в тебе магия чистейшего характера. Она убивает тебя, точно инородное тело. Почему я прибегнул к сравнению: до того, как твоя спящая магия познала силу камней, она была тиснением. А в таком состоянии ни один стимул не заставил бы тебя бросаться огнём.
– Предполагаешь эволюцию моей магии?
– Возможно.
Мы оба погружаемся в трёхминутные раздумья.
Я начинаю:
– Мне нужно сокрушать. Чувствую недомогание.
– Конечно. Встречаемся завтра в это же время.
Я мельком замечаю выглядывающий из-за пергаментных листьев цветной рисунок.
Какая-то неведомая сила, смелость и наглость заставили меня поддеть бумажки и взять рисунок в руки. Двое мужчин, а над ними – непонятное существо, которое я не успеваю рассмотреть: Адио выхватывает из моих рук бумагу и сжигает её адским пламенем, от которого комната мгновенно нагревается.
– Что это было? – спрашиваю я.
Пальцы хранителя дрожат. Заметив, куда направлен мой взгляд, он быстро отправляет руки за спину. Лицо его побледнело и покрылось испариной.
– Тебя ждут фауги, – буркает он.
– И правда.
Я переношусь из комнаты Адио, но, открыв глаза, обнаруживаю, что всё ещё стою на месте: перед глазами всё те же аметистовые стены, чувствуется тот же запах жжёной бумаги и слышно громкое сопение хранителя. И тут… меня утягивает в чёрно-коричневую бездну. Падение сопровождается появлением на языке привкуса кисло-сладких специй, гамом в ушах, отдалённым постукиванием по дереву и стеклу, размеренным цокотом копыт и скрипом колёс старомодной кареты. Смех, отчуждение, ужас, надежда…
Бездна не может быть настолько отчётливой и живой.
Это видение.
Алойз сидит на хилом деревянном стульчике в своей убитой каменной лачуге, поставив локти на стол. Одет он в серую грязную тунику с заплатками и кожаные сапоги с множеством потёртостей и глубоких царапин, подошва которых почти истончилась. Седая длинная борода слиплась от какой-то белой еды и подсохла. Выглядит это так, словно на его бороду с головы осыпались крупные хлопья перхоти. Плотно обтянутое кожей лицо, впалые покрасневшие глаза, сморщенный лоб, клочья не расчёсанных волос и грязь… Грязь повсюду – на его руках, шее, лице, под ногтями. Даже волосы на пальцах Алойза спутались друг с другом от чёрного липкого жира. Выглядит он как только-только выкопанный корень имбиря, с которого ещё не стряхнули мягкие крупицы земли.
Домик полностью пропитан запахом сырости, копчёностей и, полагаясь на моё обоняние, скисшего пива.
Затем мне обрывками показывается, как Алойз питается тем, что ему проносит Касьян, а деньги тратит на лавках с дешёвой готовой едой. Да и он редко выходит из дома, деньги накапливаются, он забывает есть и пить, часами терпит нужду и засыпает лицом в подушку, усыпанную крошками заплесневелого хлеба.
– Создать армию для короля, предоставить подарок и получить богатство и признание, – всё время повторяет Алойз.
– Я принёс тебе свежий хлеб, молоко и... – говорит Касьян, закрывая за собой деревянную дверь. В руках он держит небольшую корзинку, накрытую льняным платком миндального цвета. Когда торговец замечает Алойза – истрёпанного, едва живого – бросает корзинку на пол и тут же несётся помогать другу. Или тому, что от него осталось.
– Уже утро? – спрашивает Алойз.
– Повечерело, – Касьян берёт друга за локоть, помогая ему приподняться с кровати. – Ты снова не ел несколько дней? Опять твои эксперименты. Заладил же! Переселяйся ко мне, живи на славу.