– Мы вроде на твоей стороне, то есть верим в Пророчество, но подозрительная ты какая-то. Будем защищаться во всю силу…
– Я здесь не за этим, Этан, пожалуйста.
– Ладно. Проходи.
Меня встречают несколько пар глаз. Все сидят над телом бедного парня, который без причины прервал свою жизнь.
Ноам лежит на кровати с чёрным выцветшим постельным бельём, замерев в вечной позе. Из его груди уже не торчит меч, только и предназначенный для собственной смерти или защиты от нападений, а кровь из раны на груди уже не хлыщет. На его светло-серой рубашке ещё остались следы порошкообразного оникса.
Я плетусь к своему брату, и парни покорно расступаются. Видимо, в этой комнате живут самые добрые и разумные посыльные, которых заставили прислуживать шантажом или в силу обстоятельств.
Я вижу только Ноама. И ничего больше. Словно всё, кроме его погибшего тела, стало масляной картиной.
Рыжая копна волос, золотистые, как пустынный песок, веснушки разбросаны по носу и щекам. Приоткрытые бледные губы, сомкнутые веки с нежной кожей и виднеющимися сосудами. Два часа назад его сердце билось, кого-то любило, ненавидело или пыталось забыть. Но самое главное – там не было меня, и умер он, даже не зная, что Милдред, девочка-ключик, – его родная сестра, которая готова была полюбить его.
Я могла не искать его, оставить в покое, и он был бы жив.
«Это не твоя вина, а Джюель. Исключительно», – переубеждаю себя я.
Я сажусь на колени у изголовья кровати и говорю тишайшим шёпотом:
– Прости меня. Ты был так близко, а я не нашла.
Мои дрожащие пальцы мимолётно смахивают тёплую слезу на щеке. Я не должна плакать. Но хочу. Я хочу не только этого. Я хочу кричать.
Кричать.
Кричать.
Кричать.
Тишина сохраняется, а я сохраняю самообладание.
Я вижу своего бездвижного брата, а в голове мелькают жёлтые глаза Джюель. Она убила сына, потому что он мешал ей. А если помешаю я, удостоюсь такой же гадкой участи.
– Он оставил предсмертную записку, – сообщает Этан, хрустнув шеей.
Я сдерживаю смешок: Джюель опять всё мастерски продумала.
– Ему было тяжело служить Мэри. Терпеть унижения. Потому он всех нас оставил.
Я молча выхожу из комнаты и чувствую, как умирает надежда, поселившаяся после увиденной фотографии Джюель и Ноама. Того мальчика теперь действительно нет. Одна текущая жизнь из двух. Её нужно оборвать.
Отныне я буду тащить это знание на своих плечах. Я буду сгибаться, падать, но всегда встану.
Мир не станет верить мне. Он попросту не захочет банальной справедливости для «низшего слоя». Но все они рано или поздно услышат из моих уст: «Ноам не хотел умирать. Его заставила Джюель Бертран. Она была его матерью». Вот тогда всё встанет на свои места.
Я вознесусь. Я стану дьяволом и откушу головы всем, кто заслуживает страдать.
***
Мы холодно простились с Найджелом, и я отправилась сокрушать, как и планировала.
Немногим раньше я отправила посыльного к Адио, чтобы отменить нашу встречу, к которому я опаздывала уже тогда, когда говорила с Найджелом на балконе.
От моего горя страдает много фаугов. Больше, чем я могла бы себе представить. Отдыха нет на протяжении пяти часов. Кожа ладони словно обтянула рукоять, взрастив в себе убийственный кусок металла. Меч стал продолжением моей руки. Одни рубящие удары.
Меня окликает Яфа, которая появилась здесь не более десяти минут назад.
– Ты плохо выглядишь, – подлетает она. – Всё платье насквозь промокло. Извержение вулкана, адово пекло. Отдохни!
– Нет.
– Что стряслось?
– Джюель Бертран стряслась.
– Заканчивай. Я подержу место с другими ребятами. Потом поговорим.
– Нужно организовать собрание.
Я рушу план фауга убить меня.
– Грэму скажи, если он у себя. Обещал сокрушать на севере.
Я переношусь в гардеробную, захватив с собой чёрную рубашку, широкие льняные брюки чёрного цвета и сапоги с объёмной подошвой. Платье действительно можно выжимать: оно липнет к каждой части тела. Волосы мои выглядят как перья лебедя, заплывшего в грязное болото.
Я вымываюсь, одеваюсь и переношусь к Грэму.
– Выглядишь лучше, чем описывала Яфа, – говорит он.
– Я, видимо, задержалась в душе и не рассчитала время. Она уже вернулась?
– Вернулась. Появимся вместе? – предлагает он.
– Конечно.
Команда не рада внезапному собранию, оторвавшему их от рабочих дел.
– Вы здесь по моей инициативе, – начинаю я и сажусь за стол.
Они не убрали его с нашей последней трапезы и вряд ли планируют. Столик с двумя тесными зелёными диванчиками остался за моей спиной.