Мы с Грэмом смотрим друг другу в глаза. Он тоже так думал, он тоже поставил перед собой преграду, построенную из боли и ненависти, когда Алисия его предала.
– Я хочу спать, – говорю я.
Грэм садится, подвигается ближе и, прильнув к разделяющей нас решётке, протягивает руку. Я сцепляю наши пальцы и засыпаю, лёжа и прижав ноги к груди.
– Пусть тебе приснится что-то волшебное, – слышится из задворок сна голос покровителя.
Пальцами свободной руки он проводит по моей скуле и заправляет волосы за ухо.
Я готовлю завтрак на кухне в доме Айка. По центру стола стоит запечённая в духовке индейка, испускающая горячий и ароматный пар. Я заполняю пустые участки стола оладьями, залитыми тёмным каштановым мёдом, кружкой горячего кофе и кубиками белого шоколада.
Кто-то подходит ко мне, осторожно целует за ухом и крепко сжимает бёдра. Прохладные ладони поднимаются выше, задирая сарафан. Кожа мгновенно покрывается мурашками. Когда эти же руки перемещаются на живот и останавливаются на груди, я издаю тихий стон.
– Я скучал. Три месяца без тебя ощущались как настоящая пытка, – шепчет Грэм, вжимая меня в стол.
Этот запах хвои, этот низкий и повелительный баритон, нежные губы, настойчивые руки…
– Я как раз думала о тебе. И случайно поставила две тарелки. Привыкла обедать в одиночестве, – смеюсь я.
Я поворачиваюсь к нему, разглядывая ухоженное лицо.
– Ты стал ещё красивее.
Грэм шепчет мне на ухо много приятных слов, обещаний и комплиментов. Он быстро усаживает меня на столешницу, целует шею, ключицы, проводит языком между грудями, которые открывает домашний сарафан. Пальцы мужчины развязывают шнурок платья на спине и параллельно ласкают моё бедро.
Когда мы целуемся в губы, это сладкое приятное мгновение становится чем-то далёким и ложным. Я перестаю чувствовать его близость.
И просыпаюсь.
Грэм тоже уснул, положив голову себе на плечо. Он не отпускал мою руку, и, может быть, поэтому ворвался в мой сон и учинил там такой разлад, что даже сейчас мои щёки и уши пылают, а сердце бешено колотится. Но одновременно ни один сон не приносил мне столько боли: он не сбудется, так и оставшись плодом моего подсознания.
Я позволяю Грэму отдохнуть и делаю как можно меньше движений, чтобы сесть.
Его грудь медленно поднимается и опускается, лицо напряжено.
Скрипят засовы. Грэм дёргается, протирает глаза и облизывает подсохшие губы.
Мы нежеланно расцепляем наши руки. Я встаю с пола и, шатаясь, пробираюсь вперёд.
– Здравствуй. Ты меня, вижу, ждала, – говорит Сандер. Он встряхивает головой, смахивая с лица нежелательные белые кудряшки.
Мы провели один в день взаперти, а чувство, что целую вечность.
Мне нужно сокрушать или хотя бы есть, чтобы восполнять силы. Меня уже одолевает изнеможение и жажда. С этим нужно примириться, как сделали Грэм и Яфа.
– Ты подумала, моя хорошая? – спрашивает Сандер, разминая пальцы.
– О чём?
– Не делай из себя глупышку. Я просил быть честным и не смеяться так, словно у нас здесь цирковое представление. Чётко и без скептицизма. Уверенней, Милдред.
– Я не согласна. Этого достаточно?
– Вполне, – хрустнув шеей, отвечает он. – Ожидаемо. Я был бы беспредельно рад покорности.
Я отступаю, когда вижу, что хранитель достаёт из сундука плотную верёвку и лениво волочет её по полу.
– Послушание, – сладко говорит Сандер. – Я на тебя рассчитываю, куколка.
Хранитель становится сбоку от камеры: там, откуда отчётливо видно мою камеру и Грэма.
– Что ты делаешь? – сквозь зубы проговаривает покровитель.
– Мф-м, – мурлычет Сандер. – Милдред подойди сюда, дабы я не расходовал силы понапрасну.
Я стою, страшась сделать хотя бы шаг. К такому меня учителя не готовили, Юми не говорила, что я могу через это пройти. Мои ноги отказываются толкать меня вперёд.
– Я сказал: ко мне, – раскатистым голосом говорит хранитель, замерев на месте.
Я по-прежнему стою. Противлюсь, слушаю сердце, а не разум, хотя куда разумнее было бы покориться.
В камеру влетает мощный поток магии. Он обвивается вокруг моих волос, приподнимает, заставляя тело отпрянуть от пола и касаться её лишь кончиками пальцем. Вся кожа головы начинает болеть и зудеть.
Резким и жёстким рывком Сандер привлекает меня к себе, и я впечатываюсь лицом в прутья. От боли и неожиданности я дважды плюю в лицо хранителю. Он берёт моё запястье. Верёвка обвивается вокруг каждой руки, затем ноги и талии.
Грэм, стоящий напротив меня, бессильно и отчаянно смотрит на разворачивающееся перед ним зверство.