– Я жду ответа, Милдред. Или я буду бить его ещё сильнее с каждым ударом.
Плётка, царапая кожу, гладит Грэма по груди.
– Да. Смотрю. Я вижу.
Хранитель крепко обхватывает своё оружие двумя руками, поднимает над головой и резко, с безудержной силой, опускает Грэму на щеку. Его тело инстинктивно вздрагивает, утратившее вид хотя бы какой-либо в нём жизни. Его правая щека, ноздря, глаз и лоб разорваны до мяса и постепенно алеют, выпуская бурные ручьи крови, стекающие ему за шиворот. Словно это с ним совершил начинающий охотник, неумело пользующийся топориком.
Я громко кричу, именую хранителя всевозможными оскорблениями, и проклинаю так, что будь проклятия исполнимы, он бы уже давно был мёртв.
– Я тебя убью, – по моим щекам пролегают тёплые дорожки.
По шее бегут точно такие же струи, только тёмно-красного цвета. Я снова не смогла держать себя в руках и подалась вперёд, вынудив убийц на моей шее беспощадно атаковать. Дышать вдруг становится труднее, перед глазами всё переворачивается и темнеет, а ноги трясутся, будто оледеневшие на морозе. Они вот-вот перестанут меня держать, а проволока просто-напросто отрежет мне голову.
– Предпочту, чтобы этого не произошло. Наслышан о твоей склочности и агрессии, Милдред. Не буду удивлён, если ты разорвёшь на себе верёвки, голыми руками помнёшь колючее ожерелье и вырвешь прутья из пола. В обыкновенной темнице ты бы так и поступила, но эта… Эта темница заблокирует любой намёк на магию.
В ушах раздаётся гулкое гудение, какое будет, если лечь под поезд. Всё кругом окрашивается в трупный синий цвет. Так моя магия реагирует на клетку.
– Забавно, – хрипло отвечаю я. – Не трогай Грэма. Пожалуйста. Сделай это со мной. Ему… довольно пыток. Он их не заслуживает, а вот я… Я подходящая.
Сандер заражается до того ядовитым смехом, что внутри у меня всё мечется от разрывной злости. Она слишком убийственна, и поэтому я быстро, дабы не навредить себе и Грэму, усмиряю её пыл.
– Лучше скажи: «Пожалуйста, Сандер, выпусти меня к Владычице, а Грэма оставь в покое». Но нет же, ты продолжаешь упрямиться.
– Идите вы с ней к дьяволу.
Хранитель бьёт меня в живот магией, и я скручиваюсь насколько могу, тем самым зарабатывая себе новые порезы.
Как же это БОЛЬНО!
Хлестанья, щелчки, звуки разрывающейся кожи, сдавленное сухое дыхание и тихие-тихие вопли. Я только слышу, потому что глаза сами сомкнулись, чтобы побороть мрак перед глазами.
Однако они тут же резко раскрываются, представляя мне картину лежащего в неживой позе Грэма, окровавленного и бездыханного.
– Зачем ты убил его?! Зачем? Ты его убил. Ты его… убил, – не контролирую себя я.
– Милдред, он не может умереть. Или уже свихнулась?
– Хватит этим заниматься. Хватит трогать его. Сукин сын. Мразь. Ублюдок! Гадость! Выродок хранительский! Клянусь, я тебя истерзаю, когда выберусь отсюда. Я тебе клянусь в этом, Сандер Даль. Попомни мои слова. Чёрт тебя дери, я высосу из тебя всю твою сущность, а ты будешь молить о пощаде! Лепёшка дерьма на дороге! – под конец своих изливающихся наружу проклятий и обещаний, я громко хохочу, облизывая солёные губы.
– Я так скоро глухим стану. Милая моя, я ведь вежливо попросил, чтобы ты не комментировала мои действия, более того не верещала, как последняя сучка.
– Закрой свой поганый рот, – вспыхиваю от такого грязного обращения я.
– Мы квиты, золотая. Я бы не стал оскорблять, если бы ты не осмелилась. Высокомерный ребёнок.
– Когда я выйду на свободу, покажу тебе, какой высокомерной я могу быть. Ребёнок? Да ты сам, как мальчишка, бегаешь за Владычицей и слизываешь пол, по которому она ступает. Ха-ха!
– Верю-верю. Едва ты будешь владеть собой.
– Думаешь, я здесь обезумею? Даже если и так, я и в беспамятстве буду помнить твою мерзкую невинную физиономию. Я буду помнить, что твои руки сделали с Грэмом.
– Ох уж эти пылкие юношеские чувства. Я тоже готов многим рискнуть ради любимой. А ты? Ты можешь прекратить его пытки?
– Вы на это и рассчитываете. Не дождёшься. Я не сдамся. И он не сдастся.
Хранитель запирает после себя камеру Грэма и громко, будто после продолжительного бега, выдыхает.
– Я жёсток, но уж точно не отъявленный изувер. Я уничтожу всю тебя с помощью его страданий, но никогда не буду вспарывать ему брюхо и доставать внутренности, вырывать зубы, волосы, ногти. Для меня это верх дикарства, однако я люблю много-много крови и красивые порезы, похожие на узоры. Я буду бить его, как свой тренажёр, резать, как своего врага.
«Что же мы делаем тогда на последнем ярусе?», – проскакивает мысль, которую я сразу наплевательски расплющиваю.