Я подняла с пола свою сумочку и вытащила пистолет.
– Не сметь! – предупредила я всех троих мужчин.
Охранники замерли, переглядываясь с Кириллом. Он посмотрел на них, потом на меня, полную решимости и огня, а затем снова на «шкафов». Уманский дал им знак рукой, и они попятились обратно к дверям.
– Ко мне не заходить! – опустив пистолет, сказала я. – Только попробуйте приблизиться к двери! У меня есть граната! Я полдома разнесу! Пожалуйста, Кирилл, я не шучу!
– Я тебя понял, Валерия! – закатив глаза, ответил он. – Захочешь поговорить или обсудить более детальный план действий, я буду ждать тебя! Но из дома ты выйдешь, только если убьешь меня! Стреляй сейчас, если не передумала ехать к Асадову!
Уманскому упёртости тоже не занимать. На охрану можно не рассчитывать, они мне не союзники и не были никогда. Либо я соглашаюсь с Кириллом, либо мне реально нужен какой-то новый план.
Очень глупо ехать к Валиду в одну каску. Ждать тоже не выход. Да и чего ждать? Чего?
– Я тоже тебя поняла, Кирилл! – выдавила я из себя и пошла наверх по лестнице.
Заперев дверь в своей комнате, я придвинула к ней кресло. Сама не знаю, от кого я так забаррикадировалась. Мне нужно было просто прийти в себя и до конца осознать, что случилось. Одной.
Я упала на кровать, обняла подушку Никиты и разрыдалась от бессилия. Почему все так? За что? Что я такого сделала? Где нагрешила? Бог меня совсем не любит?
Такой жалкой, беспомощной и одинокой я никогда себя не чувствовала. Даже в монастыре, оставшись по факту сиротой, мне не было так плохо. Там был отец Федор, Клим и мои наивные детские мечты о будущем. Будущее, которого я ждала, наступило, но все мои розовые планы и радужные желания разбились в дребезги.
Даже помощи попросить не у кого. Я понимала, что Кирилл обо мне беспокоится, но разве он не понимает, что Никита для меня всего дороже? Даже дороже меня самой!
Не знаю, сколько я так проревела, когда ко мне в комнату постучал Уманский.
– Валерия, открой! Тебе надо поесть! – крикнул он из коридора.
В животе заурчало от мыслей о еде. Я же сегодня ни кусочка не смогла проглотить от волнения. Поесть, действительно, было нужно. Чисто из соображений здравого смысла. Мне нужны силы. Много сил.
Я выбралась из комнаты, и Кирилл, едва ли не за руку отвел меня в столовую. Уманский болеет, а я даже не справилась о его самочувствии. Мне стало неловко.
– Как ты себя чувствуешь, Кирилл? – спросила я уже за столом.
Он непонимающе мотнул головой, как будто я сказала глупость.
– Эм… Нормально, Валерия. Жить буду. Ты-то как?
Я ничего не ответила, снова залившись слезами. Кирилл налил мне коньяка и настоял на том, чтобы я выпила до дна. Мне нужно было держать рассудок трезвым, но было так плохо, что я согласилась с Уманским. Вряд ли он желает мне зла. Он сейчас не менее беспомощен, чем я. Сам он пить не стал. Это из-за болезни или тоже хочет мыслить здраво?
Мы поели в полнейшей тишине. Только слышно было, как звенит посуда и неровные вздохи нас обоих. От еды и спиртного мне стало лучше. Я немного успокоилась.
– Валерия, я понимаю, что сейчас не время, но я бы хотел попросить тебя рассказать, что случилось в ту ночь, когда убили твою маму, – внезапно сказал Кирилл. – Я все откладывал этот разговор, но больше нельзя. Расскажи так подробно, как сможешь.
Зачем ему эта информация именно сейчас, я не стала спрашивать. И так же понятно, что все зло, причиненное моей семье, идет от Валида Асадова. Но раз Кириллу надо…
– В тот день я вернулась с занятий по английскому, – начала я, отодвигая от себя тарелку. Кирилл заботливо подлил мне коньяка, ловя каждое мое слово. – Все было, как обычно. Я пошла в свою комнату, чтобы переодеться к ужину. Когда я проходила мимо маминой комнаты, я услышала какие-то стоны. Я тихо приоткрыла дверь… – Было очень трудно рассказывать, поэтому я сделала паузу, собираясь с мыслями, и выпила еще коньяка. – Валид насиловал маму на ее кровати. Я испугалась и убежала в свою комнату.
– Как это было, Валерия! Подробнее! Как Асадов насиловал твою мать? – настаивал на деталях Кирилл.
– Он держал ее за шею рукой, а она громко стонала!
– Валерия, ты уверена, что он насиловал ее? Может быть, они просто занимались любовью?
Почему-то эта мысль для меня была такой чужой и неприемлемой, что я никогда не допускала ее. А что если это так и есть? Что если Валид и мама были любовниками? Эта фотография, где они молодые, должна что-то значить? Зачем-то мама хранила ее много лет? А как же папа? Разве мама могла так с ним поступить?