– Быстрее давай. Время…
И вот её глаза лихорадочно блестят. Дурное предчувствие накрывает тревожной волной.
Я думала, что разбивающиеся о тело шарики с пейнтбольной краской – это больно. Я считала, что удары ремнём – ещё больнее, но нет… Адову боль и настоящую муку я ощутила именно сегодня. Это отвратительное чувство расползающейся кожи я не забуду никогда.
– Ммм, – кричу. Начинаю хрипеть. В ужасе смотрю на неё. Не веря, что этот кошмар происходит наяву.
– Орёшь как резаная, – недовольно комментирует мою реакцию Ника.
Сивова находит её реплику очень смешной.
Это просто ад… Пекло. Преисподняя. Я едва сознание не теряю в какой-то момент.
Хочется выть, но доставлять такое удовольствие своим мучителям я не собираюсь…
Сжимаю зубы до скрежета. Ещё немного и, кажется, они сотрутся в порошок.
Напрягаю тело. Зажмуриваюсь до пляшущих перед глазами белых точек, сглатываю рыдания, но всё равно помимо воли нет-нет, да и скулю. Непроизвольно. Потому что вытерпеть это издевательство молча – непосильная задача.
– Он сделал больно мне, а я – тебе. ТЫ! ТЫ ВИНОВАТА! Ты влезла. НЕНАВИЖУ! – приговаривает она, видимо, не совсем контролируя свою речь. – Хочу, чтобы он видел это. Каждый раз, когда захочет дотронуться до тебя.
А всё, чего хочу я, – чтобы эта пытка, наконец, кончилась…
– Обработаем.
– Зараза к заразе не липнет, – фыркает Сивова, нервно посмеиваясь.
– Ну так… кровь остановить. Я ж не чудовище, – пожимает плечами Вероника, равнодушно любуясь своим творением.
– Трусы хоть не намочила? – презрительно интересуется Сивова.
Ника усмехается и распыляет на полыхающую огнём кожу спрей. Меня ломает. Трясёт.
Так щиплет, мамочки! Как же больно… как же горит пострадавшая на бедре кожа!
– Заткнись! По хребту настучать? А? – вопит громче меня Марина.
– Да брось, она и так вела себя тихо.
– Тварь…
– Плачешь всё-таки, – довольно констатирует Грановская, замечая в моих глазах слёзы. – Но держалась прям молодцом! Достойно! Давай отрепья снимем, чтоб эпичнее смотрелось.
Я дёргаюсь, не желая, чтобы она снова ко мне прикасалась. Ника хохочет и начинает рвать платье. Ей это приносит какое-то странное, извращённое удовольствие.
– Ник, надо ноги делать, – обеспокоенно прерывает её нездоровое веселье Сивова.
– Да, валим. Иди проверь форточку, а я пару слов скажу нашей Золушке.
Марина кивает. Отпускает мои затёкшие ноги.
– Фонарик забери, у меня телефон есть. – Вероника встаёт и подсвечивает им мою ногу. Довольно улыбается. – Недурно вышло. Думаю, Рома заценит.
Что там – я даже смотреть не хочу. Неприятная пульсация и жжение – свидетельство того, что постаралась она на славу.
– Я надеюсь, ты меня поняла, – чеканит гневно, когда мы остаёмся наедине.
Господи, сколько же в ней ненависти. Сколько злобы…
– Не вздумай даже пытаться свой рот открывать насчёт нашей… «аудиенции». Это бессмысленно. Марина вернулась в зал, весь вечер она была с друзьями и никуда не отходила. Они подтвердят, будь уверена. Что касается меня – я в аэропорту с предками. Чистое алиби. Так что… увы.
Уходи, просто уходи.
Она убирает ножик в карман, включает кран и моет руки.
– Сказки придумали для таких, как ты. Не верь в них. Гадкий утёнок никогда не станет прекрасным лебедем.
Ника делает тяжёлый вздох. Словно она очень устала.
– Ну пока, – уже разворачивается и собирается уходить, но внезапно останавливается. – В следующий раз плесну кислотой в лицо. И потом не то что Рома… от тебя любой парень шарахаться будет. Так что не испытывай судьбу, сука!
Под её сапогами хрустят остатки плиточной крошки. Этот звук эхом отскакивает от стен и режет слух.
Фигура Грановской удаляется в сторону кабинок, а я по-прежнему не могу надышаться кислородом через нос. Только сейчас вспоминаю, что там наверху есть широкая форточка, через которую, должно быть, они и залезли с улицы.
– Я тебе окошко оставлю, – последнее, что Ника кричит мне. Продолжая издеваться.
И всё. Спустя минуту я остаюсь одна. Живая, но раздавленная морально. Позволившая растоптать себя. В очередной раз.
Слабачка…
Почему, почему я? Что я делаю не так в этой жизни? Можно просто умереть, пожалуйста? Я больше не могу. Больше не могу…
Даю волю слезам. Просто рыдаю и рыдаю. От боли. Не столько физической, сколько внутренней. От унижения, словно гранитной плитой, придавившей меня к пыльному полу.
Мои всхлипы затихают не сразу… Дрожу. Температура в полуподвальном помещении на порядок ниже, а с открытым окном и вовсе стремительно падает. Нужно вставать, но я по-прежнему лежу на полу. Пустая оболочка…