Промозглый сквозняк противно лижет полуобнажённое тело. Зловещую тишину нарушает лишь вода, капающая из крана.
Холод. Кромешная тьма. Я так боялась её в детстве… Всё время хотелось спать при свете. Мне казалось, что существует какой-то потусторонний мир. Привидения или злые духи. А баба Маша, слушая глупости, сказанные мною, всегда повторяла лишь одну фразу: «Бояться нужно не мёртвых, Ляль, бояться нужно живых».
Права ты, ба. Так и есть…
Странно, но я вдруг думаю о Роме. Вспоминаю отравленные ядом слова, брошенные Вероникой в запале.
Спор? Игрушка? Чего же ты тогда так испугалась, Ника?
Вспоминаю его горящие глаза. Горячий шёпот у виска. Мягкие губы на своей коже. Его руки, с трепетом сжимающие меня в пылком объятии. «Моя девочка-лёд» – сказанное непроизвольно, в порыве отчаяния. «Хочу, чтобы ты доверяла мне».
И ведь Он звонил мне. Искал…
Нет, Вероника, это гораздо больше, чем то, о чём ты говорила…
Иначе, Он бы не оставил тебя.
Иначе, ты бы не устроила всё это.
2
Хочется разбить к чертям этот дурацкий телефон. Монотонные гудки начинают неистово бесить. Вот какого лешего она не берёт трубку?
Долбаный Князев! Не надо было вообще отпускать её с ним!
Бросаю быстрый взгляд на часы. Двадцать минут прошло, а её всё нет. Оба, я так понимаю, испытывают моё терпение.
Зло толкаю дверь кабинета и выхожу в коридор. Направляюсь в сторону зала. Найду – не знаю, что с ней сделаю. Но сначала пусть целует. Ввиду последних новостей подгорает невыносимо.
Вот же кретин!
Вспоминаю всю ту пошлятину, которую нёс в её сторону на протяжении двух с половиной лет и, к собственному удивлению, ощущаю самый настоящий стыд.
Не всё ещё потеряно для твоей душонки?
Если б знал, что Лисица – такое сокровище, не вёл бы себя как полный олух! Давно зажал бы её в тёмном коридоре и научил всему, что умею. Рехнуться можно! Никто, кроме меня, её не целовал. Мысли теперь крутятся только на эту тему.
Я резко притормаживаю.
– Где она? – спрашиваю громко.
Князев стоит у стеклянной стены, спиной ко мне. Не пойму, чем занят. Не то разглядывает школьный двор, не то на своё отражение пялится. Павлин недоделанный.
– Оглох, что ли? Лисицына где? – повторяю, с трудом сохраняя спокойствие.
– Ушла, – равнодушно бросает он через плечо.
– Куда? – нетерпеливо тяну из него слова будто клещами.
– Отвали…
– Слушай, не беси меня! – иду по направлению к нему, доставая руки из карманов брюк.
– Она не будет с тобой, понял? – заявляет мне он ни с того ни с сего.
– Будет, но с тобой это обсуждать я точно не намерен, – останавливаюсь в шаге от него.
– Думаешь, её бабло твоё заинтересует? – щурится Данила, хмыкая. – Так она не из таких. Не надейся!
– Своего бабла у меня пока не так уж много. Харизма, обаяние и настойчивость, Князев.
– Тоже мне неотразимый нашёлся, – кривится, поджимая губы.
– Заметь, не мои слова, – улыбаюсь нагло. – Ладно, хватит лирики, дятел, Алёна моя где?
– Не твоя она ещё, – выплёвывает, раздувая ноздри как носорог.
– Ещё как моя! – заявляю решительно.
– Да твоя самоуверенность, Беркутов, просто зашкаливает, – смеётся он. – Аж до блевоты!
– Просто в отличие от тебя, я умею здраво оценивать свои силы.
– Ты переоцениваешь скорее…
– У нас с Лисицей всё серьёзно, чтоб ты понимал. Так что не вздумай больше соваться к ней со своими конфетами. Иначе засуну их тебе в глотку вместе с коробкой.
– Два года травил её, а теперь вдруг проснулся! «Моя Алёна», – кривляется он, будто ему не семнадцать, а пять.
– Так пока я травил, у тебя возможностей было выше крыши. Ты ими, однако, не воспользовался, в рыцаря доблестного заигрался, – целенаправленно давлю на больную мозоль.
Морда Князя стремительно покрывается красными пятнами. Губы складываются в тонкую линию. Пыхтит, тяжело дыша.
– А знаешь почему? – смотрю на него с презрением сверху-вниз. – Потому что мужского, как показала жизнь, в тебе ноль.
Его кулачки сжимаются. Желваки ходят туда-сюда. Да он прямо-таки на грани!
– Нормально спится, «друг»? – всё же зачем-то интересуюсь я.
– Нормально, – кивает он.
– Ну дай бог, но признай, слился ты, Данечка, очень некрасиво, – напоминаю я ему.
Просто чтобы увидеть ЭТО в его глазах. Осознание того, что он – полное ничтожество.
– Ты ведь и сам знаешь, что поступил как самое настоящее чмо.
На секунду передо мной встаёт картинка той ночи. Рыдающий Даня, сидящий на земле, раскачивающийся взад-вперёд словно душевнобольной. И Абрамов, который, махнув на него рукой, решил всё сам.