Сука. Сволочь бессердечная.
Зажмуриваюсь, желая прогнать навязчивую картинку. Но увы.
Смотри, что ты наделал…
Пять букв. На её нежном теле.
Они ранят словно пули. Отравляют будто яд.
Растаптывают. Размазывают. Уничтожают.
Лисица дрожащей ладонью закрывает от меня рану. Опускает глаза. А я поверить не могу, что всё это происходит наяву.
Г Р Я З Ь
Я никогда себе этого не прощу. Никогда, клянусь…
Провожу трясущимися пальцами по волосам, едва не выдирая их. Мне больно даже просто смотреть на это, а ей каково? Каково ей?
Страшная правда тупыми осколками дерёт сердце.
Это Твоя бывшая девушка.
Это Твой нож.
Это ты виноват.
Только ты…
4
Плачущие женщины – это, прямо скажем, кошмар для мужика. Харитонова воет. Пельш ревёт, прижимая платок к щекам. Алёна стоит молча, но глаза полны прозрачных слёз. Она тихо извиняется за платье, а я слышать это не могу…
Какое платье? Разве можно думать об этом сейчас?
Циркуль отмахивается, с беспокойством смотрит на девчонку и бежит встречать Бориса Ефимовича. Директора, не так давно отправившегося домой. Что ж, пришлось ему вернуться и отложить отдых на потом.
Медсестра шмыгает носом и начинает складывать свои причиндалы в аптечку. Она обрабатывала ногу Алёне, и я в этот момент, клянусь, погибал вместе с ней. Смотреть на это было невыносимо больно…
Медработник сказала, что порезы достаточно глубокие, но шить не придётся. При этом добавила тихо, что шрамы… останутся. Вот зачем ляпнула? Не останутся. Сейчас столько технологий разных. Я всё сделаю, чтобы стереть это проклятое клеймо. И не только с её кожи…
– Ты как? – осторожно касаюсь ладонью скулы Лисицы.
– Нормально, – шепчет она.
Смотрит на меня своими прекрасными глазами и сдохнуть хочется. Потому что виноват перед ней. Как никто другой виноват.
– Рыжая, – обращаюсь я к Харитоновой, – отвечаешь за неё головой, пока меня нет. Поняла?
Конопатая делает рваный вдох-выдох.
– Хватит ныть, соберись!
Сашка выпрямляет спину, вытягиваясь солдатиком. Послушно кивает.
– Скоро вернусь, хорошо? И найду тебя, – обещаю я своей Лисице, легонько дотрагиваясь губами до холодного лба. Отодвигаюсь.
– Ром, – в её глазах отражается паника.
– Вернусь, слово даю. Всё расскажи Борису, поняла?
Она отрицательно качает головой.
– Не вздумай покрывать её. Ясно тебе? – смотрю на неё сурово.
– Ром. – Она опускает глаза.
Знаю, о чём думает. О безнаказанности. Связях. Деньгах. Но нет. Не в этот раз. Все мы когда-нибудь должны отвечать за свои поступки. И Вероника – не исключение.
– Видит бог, не хочу оставлять тебя сейчас, но мне очень надо уйти. – Обнимаю крепко, зарываясь носом в её волосы.
От всего мира защитить хочу. Такую чистую. Хрупкую. Мою.
С трудом отрываюсь от неё и поправляю тонкий плед, накинутый на ее плечи. Не справившись с собой, всё-таки целую в покрытую румянцем смущения щёку. Стесняется. Робко теребит низ рубашки, но не сопротивляется. Маленькая, но победа.
– Саш, ты отцу дозвонилась? – по-прежнему сжимая пальчики Лисы, спрашиваю Харитонову.
– Да, – утирая слёзы, отвечает она.
– Хорошо.
– Я скоро, – отпускаю руку той, с которой хотел бы быть сейчас рядом.
Мы пару секунд смотрим друг на друга, а затем я всё же удаляюсь из кабинета. Так надо.
– Они не выходят на связь, – слышу взволнованный голос Пельш в холле. – Ни мать, ни отец не поднимают трубку. Они на меня, в принципе, никогда не реагируют. Перезванивают спустя сутки, да и то не всегда.
Вообще не удивлён ни капли. Очень в стиле Грановских.
– Роман…
Едва не сталкиваемся с директором нос к носу.
– Я им сообщу, – бросаю, проходя мимо.
– Рооома, – тут же, хромая, кидается ко мне классный руководитель. – Что значит сообщу?
Я молча иду по коридору. Прохожу мимо гардеробной, чтобы не терять время. Его и так почти нет… Перепрыгиваю через турникет и направляюсь к выходу.
– Рома, стой! – доносится мне вслед. – Глупостей натворишь! Ну-ка остановись!
Что мог, уже натворил, дорогая Элеонора.
– Беркутов! Сейчас нужно мыслить здраво! – и директор предпринимает попытку меня образумить.
Ну уж нет. Я доберусь до неё. И самолично удавлю.
– Роман, немедленно вернись!
Выхожу на улицу. Спускаюсь по ступенькам, иду через двор, мимо парковки. Притормаживаю. Холод тут же пробирается под тонкий джемпер, который одолжил мне Камиль. Темно, и только свет фонарей освещает территорию школы. Дворник, шаркая лопатой, очищает центральную площадку. Снег сыпется с неба крупными хлопьями. Слишком красиво для такого отвратительного дня.