Бестолково слоняюсь из угла в угол, слез нет. Глаза печет, но и только.
Душно. Мне так душно. Распахиваю окна и балкон. Поздний вечер в сентябре довольно свеж, но я задыхаюсь.
В голове все еще не укладывается, увиденное.
Как это могло произойти со мной? Почему со мной?
Почему всегда со мной?
Начинает колотить.
Забираюсь в горячую ванну и тупо пялюсь на выложенную на стене мозаику.
В голове пусто. В душе холодно. На сердце тяжело.
Наверное, это закономерно. Я ведь люблю Макса. Это нормально, что мне сейчас больно. Говорят, это проходит. Будем ждать.
Вялое оцепенение охватывает все, движения, мысли.
Вода уже несколько раз остывала, я спускаю ее и набираю новую.
Из прострации меня вырывает звонок телефона. Я догадываюсь, что звонит Макс, не обнаруживший меня дома так поздно. Брать трубку не хочу. Я не умею вот это вот все. Ни прощаться достойно, ни скандалить, ни оставаться друзьями. Уйти по-английски для меня лучший способ, иначе я просто буду плакать.
Не хочу, но мобильник вибрирует на стеклянной полочке постепенно двигаясь к краю. Еще немного и он свалится в раковину. Скорее всего, это не пройдет для него бесследно.
Нехотя сморщенными от воды пальцами беру в руки трубку.
Точно. Макс. Да и кто мне еще будет названивать в такое время…
Зная его, если я не отвечу, он поднимет на уши весь город. У него слишком сильное чувство ответственности. Как там Гордеев говорил? Синдром гиперопеки?
– Карина? – раздается грозный голос прежде, чем я даже успеваю сказать «Алло».
– Да, – беззаботный тон у меня не выходит, как ни крути.
– Ты где? – металл звенит в его вопросе.
– Я поехала к маме, – вру я, и у меня даже получается убедительно.
– Зачем? Почему меня не предупредила? – Макс злится, и я не понимаю, на что. Так же проще. Не надо скрываться, уходить незаметно, искать оправданий.
– Я… Мне нехорошо, и захотелось под крыло к маме.
– Нехорошо? – слышу, как звякают брошенные ключи. – Ты заболела?
Блин, этого не хватало. Я не хочу, чтобы он чувствовал необходимость обо мне заботиться, если я ему больше не нужна.
– Давай, я приеду и заберу тебя.
– Не нужно, я уже в ванной лежу, – пресекаю я его порыв.
Повисает тяжелая пауза.
– Карин, в чем дело?
Я так и вижу, как Макс хмурится.
– Макс, я замерзла, давай попозже созвонимся… – тараторю я, потому что вот-вот расплачусь.
Кладу трубку.
Господи, какая я дура!
Я даже нормально с ним не могу поговорить!
Зачем я наплела про маму? Что я несу?
Надо было просто сказать, что я знаю, про другую женщину и все!
«Я жду звонка». Сообщение от Макса меня убивает.
Не стану звонить, скажу, что уснула. Или что маму не хотела беспокоить.
Выбравшись из ванной, я клацаю зубами в выстывшей квартире, но не могу заставить себя закрыть окна. И выключить свет тоже не могу.
Надуваюсь горячим чаем, который кажется мне безвкусным по сравнению с теми травами, что мне заваривает Макс. Пытаюсь листать книжку, но она про любовь, и я в сердцах зашвыриваю ее за кровать.
Завернувшись в плед, пялюсь в проем распахнутого балкона. Ночь. Безоблачная.
Огромная пузатая луна висит как-то боком в окружении ярких звезд. Нужно поспать, а я не могу. Я уже не умею спать без Макса.
Мне снова кажется, что сейчас появится Каплин или что я очнусь в том страшном доме.
Мне нужны руки Лютаева, его горячее дыхание на шее, нужно то, как он заворачивает меня в одеяло и подсовывает подмышку. А еще лучше, чтобы он был на мне и во мне. Тогда мне становится плевать, что вообще происходит в мире.
Я вспоминаю наш первый поцелуй.
Сладкое воспоминание с горьким привкусом.
Наши ночи. Наши перепалки. Наш договор.
Я просто буду радоваться, что это было в моей жизни.
Судя по грохоту, на улице поднимается ветер. Он мотает обрывок какого-то кабеля свисающего с крыши, и тот бьется о крышу одного из балконов. Макс уже пообещал, что вырвет его с мясом, если никто ничего не предпримет, потому что он мешает нам спать с открытым окном. Но сейчас этот стук меня успокаивает.