— Помню, — шепчу я. Мой голос дрожит. Я помню его рассказы, помню предупреждения, которые тогда казались такими далекими, нереальными.
— А у Вадика депутат, — добавляет Лёша, и я слышу горечь в его голосе, такую едкую, что во рту появляется неприятный привкус. Его пальцы сжимаются сильнее, почти до боли.
— Я помню. Я не буду, — торопливо говорю я, слова вылетают быстро, сбивчиво. — Я так следователю и сказала. Что никто не виноват. И больше ничего не говорила. Честно.
Он смотрит на меня долго, внимательно, изучающе. Я вижу, как его взгляд скользит по моему лицу — задерживается на глазах, опускается на губы, скользит по щекам. Он ищет признаки боли, следы слез, синяки. Его брови слегка нахмурены, между ними залегла глубокая складка.
— Тебе точно не больно? — спрашивает он, и я слышу в голосе такую искреннюю заботу, такую боль за меня, что внутри что-то сжимается, комок подступает к горлу.
— Сейчас нет, — улыбаюсь я, стараясь его успокоить. Губы дрожат, мышцы лица не слушаются, но улыбка настоящая. — Так хорошо, что ты приехал... Я боялась, что... — голос обрывается.
Может, всё будет хорошо. Может, у нас что-то получится. Эта мысль теплится где-то глубоко, робкая надежда, которую страшно даже озвучить.
— Извини меня, Надь, слышишь? Прости, — Леша наклоняется ближе, я чувствую тепло его тела, его запах — чистый мужской парфюм вперемешку с запахом кожи и чего-то еще, металлического, возможно крови. — Они не должны были приехать. Я не знал. Правда, я не знал.
Я смотрела на него — на его искаженное болью и виной лицо, на напряженные скулы, на отчаяние в глазах — и верила. Верила, что он не знал, что так будет. Правда не знал.
— Гоша долбанутый на всю голову, — продолжает он, проводя рукой по волосам, взъерошивая их. — Я подумал, что он... что чудит, что просто пугает, что он не сделает ничего серьезного. Я не думал... — голос его срывается, становится хриплым.
Мне все-таки было немного обидно — эта обида сидела занозой где-то в груди, покалывала, — что он не вступился за меня с самого начала, что не остановил все сразу. Но... Я же тоже растерялась сначала. Я замерла, не смогла закричать, убежать. И даже не сильно сопротивлялась — мышцы будто не слушались, тело было чужим.
А если бы я сопротивлялась сильнее, Гоша бы меня тоже ударил? Я представила его кулак, летящий в мое лицо, и меня затрясло. Значит, Леша все-таки защищал меня и поэтому получил. Я была уверена, что это Гоша ударил его. Он самый наглый, самый агрессивный. Я помнила его глаза — безумные, лихорадочные.
— Все хорошо, что хорошо кончается, — улыбнулась я натянуто, сказав расхожую фразу, которая сейчас звучала фальшиво даже для меня самой. А что говорить? Я тоже виновата — не надо было вообще соглашаться ехать на эту дачу или сразу уйти, как только стало понятно, что Дима так смотрит на меня. Ну я же видела этот взгляд — голодный, липкий, оценивающий. Я чувствовала его кожей, и мурашки бежали по спине.
Полтора часа проходят незаметно, размыто. Капельница, которую мне ставили, закончилась — я слышу, как последние капли падают в пластиковую трубку, тихое постукивание. Лёша сидит рядом, не отпуская мою руку, его пальцы сплетены с моими. Иногда мы молчим — тишина плотная, но не давящая, — иногда он тихо рассказывает что-то нейтральное. Про погоду — что обещают снег. Про университет — что Ветров опять всех завалил на экзамене. Голос его монотонный, убаюкивающий, обволакивающий. Я слушаю не слова, а интонации, и чувствую, как постепенно возвращается ощущение реальности, как будто я выныриваю из-под воды.
Обезболивающее всё ещё действует, создавая ватную прослойку между мной и миром — я встаю с кровати, ощущая под босыми ногами прохладный, чуть липкий линолеум. Пол твёрдый, устойчивый, реальный. Я делаю несколько осторожных шагов, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются. Головокружения нет. Ноги держат. Я могу ходить.
— Хочу домой, — говорю я, и голос звучит увереннее, громче. Это мое решение, я его контролирую.
— Конечно, — Лёша сразу же встаёт, его стул скрипит. Он помогает мне, его рука под моим локтем — надёжная опора, теплая и сильная. Я чувствую его силу, его готовность поддержать, не дать упасть.
И тут меня осеняет — воспоминание бьет по голове, как обухом. Ещё одна причина, почему я вообще поехала тогда на дачу. Деньги. Проклятые деньги. Неловкость комом, горячим и колючим, подступает к горлу, сдавливает его.
— Ой, Лёша... — я останавливаюсь, цепляюсь за его руку, поворачиваюсь к нему. Вижу, как он вопросительно смотрит на меня, слегка наклонив голову набок. Брови приподняты. — Можно... можно я у тебя до следующего месяца денег займу? А?