Однако все прошло на удивление хорошо.
Глава 17
Возможно, потому что Леша приехал по конкретному делу, а не просто в гости. Бабушка открыла дверь — маленькая, в мягком вязаном кардигане василькового цвета, улыбающаяся. От нее исходило тепло, я сразу это почувствовала.
— Лешенька! — она прижала его к себе, потом посмотрела на меня: — А это кто?
— Надя, — просто сказал он.
— Заходите, заходите, я пирожков напекла!
Запах свежей выпечки наполнял квартиру — яблоки, корица, сладковатое тесто. Я вдохнула и почувствовала, как слюна наполняет рот — пахло детством, бабушкиным домом, безопасностью. На кухонном столе стояла большая тарелка с румяными пирожками, еще теплыми, я видела, как от них поднимается едва заметный парок.
Его мама — Лариса Алексеевна — вышла из комнаты. Стройная, подтянутая женщина с короткой стрижкой. Ее взгляд сразу нашел меня — внимательный, изучающий, но не враждебный. Я попыталась улыбнуться, чувствуя, как напрягаются мышцы лица в непривычной гримасе.
— Здравствуйте, — сказала я, и голос прозвучал тише, чем я рассчитывала.
— Здравствуй, — она кивнула, потом перевела взгляд на сына. — Леш, принес?
— Да, — он достал конверт, положил на стол. Желтая бумага контрастировала с белой скатертью.
Бабушка уже ставила передо мной тарелку с пирожками и кружку с чаем. Я обхватила кружку ладонями — фарфор был горячим, почти обжигающим, но приятным. Пар поднимался к лицу, я вдыхала запах черного чая с едва уловимой ноткой бергамота.
— Откуда ты, девочка? — спросила Лариса Алексеевна, доставая из конверта снимки. Вопрос прозвучал между делом, почти рассеянно.
— Из Костромы, — ответила я, откусывая кусочек пирожка. Начинка была горячей, сладкой, яблоки таяли на языке.
— Вместе учитесь?
— Да.
— Он не сильно прогуливает? — она подняла глаза от снимков, и я увидела в них усмешку.
— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как тепло разливается по щекам.
Лариса Алексеевна вернулась к изучению документов, разложила снимки на столе веером. Я видела на них какие-то серо-белые тени, переплетения костей, металлические конструкции. Леша придвинулся ближе, всматриваясь.
— Леш, ну не знаю... — она покачала головой, и я услышала в ее голосе профессиональную озабоченность. — То, что я вижу... Да хорошо, что жив остался. Плохо, конечно, но могло быть и хуже. А в плане восстановления... — она постучала пальцем по одному из снимков, — ты бы ему посоветовал прооперироваться у Волкова. Он просто умеет все эти кости аккуратно собирать, у него рука легкая. И пусть уж сейчас делает, а то оно все будет не так срастаться, потом только хуже.
— А что же ему не поставили все как надо? — я осмелилась спросить, и тут же пожалела — вопрос прозвучал наивно, по-детски.
Но Лариса Алексеевна даже не подняла глаз от выписки, продолжая читать:
— Ну что могли, то и поставили, но там же все не так просто. — Голос был спокойным, ровным, обыденным — как будто она обсуждает рецепт того самого пирога, а не сложную травму. — Множественные переломы, смещения, осколки... Знаешь, там работы не на одну операцию.
— А... понятно, — я кивнула, чувствуя себя глупо. — Я просто не очень разбираюсь.
— Ну да, вы же филологи, — она улыбнулась, и в этой улыбке прочитывалась легкая снисходительность, почти материнская.
Тон был не злым, но я почувствовала укол — будто меня похлопали по голове и отправили играть в песочницу, пока взрослые обсуждают серьезные вещи. Я откусила еще кусочек пирожка, жевала медленно, глядя в окно. За стеклом качались голые ветки тополя.
Бабушка накладывала пирожки в пакет — я слышала шуршание целлофана, видела, как ее морщинистые руки бережно укладывают выпечку.
— Вам с собой, детки, — она протянула пакет Леше, и он благодарно кивнул.
Мы уже стояли в прихожей, надевали обувь — я зашнуровывала ботинки, слыша, как Леша обсуждает с мамой какие-то детали про этого Волкова, — когда Лариса Алексеевна вдруг обратилась ко мне:
— А ты этого Гошу-то знаешь тоже, да?
Вопрос прозвучал неожиданно, я почувствовала, как внутри все сжалось. Пальцы застыли на шнурке.
— Ну да, так, как приятеля Леши, — я постаралась, чтобы голос звучал легко, небрежно. — Не мой личный знакомый.
Она смотрела на меня внимательно — я видела, как ее глаза изучают мое лицо, ищут что-то. Несколько секунд повисло молчание, я слышала, как на кухне тикают настенные часы.
— Ну и дальше не надо тебе с такими мальчиками знакомиться, — сказала она прямо, без обиняков. — Уже не буду сейчас объяснять почему, но... совсем я не в восторге от таких друзей моего сына.
Тон был не грубым, но твердым. Я, наверное, слишком явно отреагировала — почувствовала, как лицо вспыхнуло, как дыхание на секунду сбилось. Лариса Алексеевна это заметила, я видела, как ее взгляд стал чуть мягче, но комментировать не стала.