Вадик просто махнул рукой издалека — жест был почти небрежным, ленивым, но я увидела в нем признание: мы знакомы. Я вообще не хотела, чтобы он меня замечал, чтобы показывал, что между нами есть какая-то связь.
Но что-то было не так. Вадик выглядел... странно. Не так, как тогда, на даче. Тогда он был наглым, развязным, уверенным. А сейчас... Сидел, откинувшись на спинку дивана, стакан в руке — пальцы обхватили стекло безвольно, как будто держать его было слишком тяжело. Взгляд мутный, отстраненный, уставленный куда-то в пустоту. Лицо осунувшееся, щеки впали, под глазами темные тени, фиолетовые полукруги. Принял что-то? Но нет, это было не похоже на наркотическое опьянение, не та расслабленность, не тот блеск в глазах. Скорее... он был чем-то расстроен? Подавлен? Словно внутри у него что-то надломилось, треснуло, и он пытался склеить осколки.
— Что-то Вадик какой-то сегодня пасмурный, — Леша наклонился ко мне, говоря прямо в ухо, его губы почти касались моей кожи.
Я почувствовала его дыхание — теплое, с запахом мятной жвачки, услышала его голос сквозь музыку, низкий, с легкой хрипотцой.
— Да, — кивнула я, — заметила.
Леша периодически оставлял меня за столиком с другими — парнями и девушками, которых я не знала, чьи имена уже стерлись из памяти. Мне было неуютно. Я сидела, сжимая стакан с коктейлем, который он мне принес — что-то светлое, полупрозрачное, с кусочками льда, плавающими на поверхности, сладковатое, с привкусом апельсина и чего-то еще, чего я не могла определить. Лед позвякивал о стекло, когда я делала глоток — мелкие хрустальные звуки, едва различимые в грохоте.
Все ходили туда-сюда, танцевали, смеялись — громко, резко, иногда слишком напоказ, театрально. Я видела, как Леша перемещается от одного человека к другому — то стоит с Максимом, оба хохочут над чем-то, откинув головы назад, ладони хлопают по плечам. То болтает с высоким парнем в кожанке — наклоняются друг к другу, губы почти у уха, что-то обсуждают серьезно, брови нахмурены. То обнимается с какой-то девушкой за плечи — по-дружески, коротко, она смеется, закидывая голову.
Он пытался пообщаться со всеми. Я наблюдала за ним и понимала — это важно для него. Быть здесь, быть своим, поддерживать связи. Эта сеть контактов, отношений, негласных договоренностей — она была его валютой, его капиталом.
— Тебе еще принести? — он возвращался, наклонялся ко мне, и я видела его лицо совсем близко — чуть вспотевшее от жары и движения, на лбу блестели мелкие капельки, глаза блестящие, зрачки расширены в полумраке.
— Нет, спасибо, — я показала на свой почти полный стакан, лед уже наполовину растаял, превратился в бледную воду.
— Следи, чтобы никто не трогал, — серьезно сказал он, голос стал ниже, тверже, без обычной легкости. И я поняла: он боится, что мне могут что-то подмешать. Кто-то из этих людей, которых он называет друзьями.
Страх кольнул где-то в солнечном сплетении — острый, холодный, будто ледяная игла скользнула между ребер. Я и сама боялась, носила этот страх внутри постоянно, но слышать это от него было еще страшнее.
Потом мы наконец пошли танцевать — он взял меня за руку, пальцы сомкнулись вокруг моих, уверенно, крепко, провел через толпу. Тела прижимались — чужие плечи, локти, спины, я чувствовала чужое тепло, липкое от пота, чужие запахи — сладкий парфюм, пиво, табак. Кто-то задел меня локтем, резко, я качнулась в сторону, пробормотала извинение, хотя виновата не была. Просто так, автоматически.
На танцполе было легче — можно было просто двигаться в такт, не думать, не разговаривать, раствориться в ритме. Я закрыла глаза, отдавшись музыке, чувствуя, как Леша держит меня за талию, как его тело движется рядом, синхронно, в унисон. Свет пульсировал за закрытыми веками — красные, оранжевые вспышки, темнота, снова свет.
Я так толком ни с кем и не познакомилась. Одна из девушек — та, которую, кажется, звали Катя, в светлой кофточке с глубоким вырезом и с длинными темными волосами, собранными в высокий хвост — поверхностно расспросила меня, перекрикивая музыку, наклонившись ближе:
— Вы вместе учитесь с Лешей?
Я ответила, что да, кивнула, улыбнулась — дежурная, вежливая улыбка, которая ничего не значила.
Другой парень мне что-то говорил... Честно говоря, было так плохо слышно — музыка ревела, басы гудели в ушах, — что я только поняла, что он жаловался на то, что ему не нравится учиться там, где он учится. Губы шевелились активно, брови хмурились, руки жестикулировали — широко, размашисто. Но скоро это все закончится! — это я расслышала четко, потому что он почти кричал, наклонившись к моему уху.