— Надюш, все правильно, — она тепло сжимала мою руку, и я ощущала это успокаивающее тепло, проникающее сквозь кожу. Ее пальцы были мягкими, нежными. Она смотрела на меня так... Ее глаза были наполнены такой заботой, что даже было не важно, что она такая красивая, практически идеальная — точеные черты лица, идеальная кожа, длинные ресницы. Просто становилось хорошо. Спокойно. Как будто со мной сидит бабушка. Со мной часто сидела бабушка, когда я болела в детстве. Родителям же надо было работать. Я мягкость ее рук, тихое мурлыканье, когда она напевала мне.
Наконец дверь открывается — я слышу поскрипывание петель, — и я узнаю его силуэт ещё до того, как он полностью входит. Высокий, слегка сутулится, характерный наклон головы. Мое сердце забилось быстрее. Но когда он поворачивается к свету желтой лампы над дверью, я вижу его лицо — и внутри всё обрывается, падает вниз, к животу.
— Лёша! — вырывается у меня, голос срывается на крик. — Что это?! Что с тобой?!
Под левым глазом у него огромный синяк — фиолетово-багровый, с желтыми разводами по краям. Губа рассечена, припухшая, темно-красная корка засохшей крови. Ссадина на скуле — царапины, словно кто-то провел когтями. Я вижу, как он морщится, когда пытается улыбнуться — уголки губ дергаются, и он тут же прикусывает нижнюю губу от боли.
— Что с твоим лицом? Кто тебя ударил? — мой голос звучит испуганно, дрожит, я чувствую, как перехватывает горло, как слезы подступают к глазам.
Лёша медленно подходит к кровати, его шаги тихие, осторожные. Я слышу шорох его куртки, когда он снимает её — звук молнии, шуршание ткани, — и вешает на спинку стула. Металл стула тихо звякает. Его движения осторожные, замедленные, будто он боится испугать меня резким жестом, спугнуть, как птицу.
— Надюш, не важно, — произносит он тихо, почти шепотом, и я слышу в его голосе усталость — такую глубокую, что становится понятно: он вымотан не только физически. Но есть и нечто другое в интонациях — забота, тревога, нежность. — Как ты? Как ты себя чувствуешь?
Он садится рядом на край кровати. Матрас слегка прогибается под его весом, я чувствую, как кровать наклоняется в его сторону, и невольно подаюсь к нему. Я вижу его глаза вблизи — карие, с золотистыми искорками, тёплые, встревоженные, слегка покрасневшие от усталости. Зрачки расширены. В них нет осуждения. Совсем нет. Только беспокойство и боль — за меня.
— Я ничего не чувствую, — объясняю я, и вдруг понимаю, что это правда. Мой голос звучит удивленно. Физически мне не больно. Там внизу какая-то непривычная тяжесть, отдаленный дискомфорт, но боли нет. Только внутри пусто и страшно — холодная зияющая дыра вместо живота.
Саша, стоящая рядом — я вижу ее краем глаза, чувствую легкий аромат ее духов, дорогой, — наклоняется к Лёше и негромко, но чётко, профессионально говорит:
— Всё сделали. Ничего страшного. Даже швы не понадобились. Всё будет хорошо.
Я вижу, как плечи Лёши опускаются — он выдыхает, долго, облегченно, и этот выдох звучит как стон. Ладонями проводит по лицу, пальцы скользят по щекам, задевают синяк, и он морщится от боли, зажмуривается на секунду.
Саша вскоре уходит — я слышу мягкие, почти неслышные шаги по линолеуму, тихое дыхание, шуршание одежды, щелчок закрывающейся двери, который отдается эхом в тишине палаты. И мы остаёмся вдвоём. Тишина обволакивает нас, но она не пугающая — в ней есть что-то успокаивающее.
— Лёша, — я тянусь к нему, протягиваю руку, и он сразу же берёт мою руку в свои. Я чувствую контакт кожи — это как электрический разряд, но приятный, теплый. Его ладони тёплые, почти горячие, чуть шероховатые, большие — они полностью накрывают мою холодную руку. Я чувствую каллусы на его пальцах, неровности кожи, силу в каждом прикосновении. Я чувствую, как он осторожно поглаживает большим пальцем мою кожу — медленные, круговые движения, ритмичные, успокаивающие, как убаюкивающая колыбельная. — Скажи, пожалуйста, следователю, что я ничего писать не буду. Что никто не виноват. Что я не хочу об этом говорить. Скажешь?
Он сжимает мою руку крепче — обеими ладонями, будто боится, что я ускользну. Я чувствую это давление, это тепло, исходящее от него, и это тепло как будто проникает внутрь, сквозь кожу, по венам, к самому сердцу, согревая ледяную пустоту.
— Да-да, Надюш, — голос его тихий, успокаивающий, обволакивающий, как теплое одеяло. — Не надо. Не пиши ничего. Гоша... — он замолкает, и я вижу, как челюсть его напрягается, скулы выступают острыми углами. В его глазах мелькает что-то темное — ярость, которую он с трудом сдерживает. — Он конченный. Но у него отец. Я же тебе говорил, помнишь? Генерал.