Я вздыхаю и пробираюсь через толпу к её палатке. От бочек, где жарят мясо, тянет дразнящим дымком горящих поленьев, к нему примешиваются аппетитные ароматы расплавленного сыра и сливочного масла от высоких стопок свежеиспечённых блинов.
— Скоро твой выход, Янка, — улыбается мне Мамочка и обтряхивает снег с моей юбки, — ты как, готова?
От мандража целая стая бабочек трепещет крылышками в моём животе. Но Мамочка, встав на цыпочки, заботливо заправляет мне волосы за уши, и бабочки тут же унимаются. Волосы у меня густые, жёсткие, тёмно-каштановые с рыжеватыми и чёрными прядями. Я довольна цветом своих волос, хотя любоваться ими особо не приходится, потому что они никак не дорастают до подбородка, даже если я долго не стригусь.
— Ты просто загляденье. — Мамочка снимает с себя ожерелье из нанизанных на нитку сушек и делает мне знак нагнуться, чтобы надеть его мне на шею. Сушки с тихим перестуком укладываются у меня на груди там, где из-под джемпера выбился кулон в виде наконечника стрелы.
— Веселей! Твой час настал! — Мамочка берёт в ладони моё лицо и расцеловывает меня в обе щёки. Я чмокаю в ответ, жалея, что давно выросла из её объятий. А ведь маленькой я идеально помещалась в них.
У сцены зрители громко хлопают — кукольный спектакль закончился, музыка звучит громче, её темп убыстряется. Развеселившаяся толпа тянется в нашу с Мамочкой сторону, и ватага бодрых бабушек-старушек — у нас они главные распорядительницы праздника — ведёт меня под руки через площадь и громко распевает гимны, чтобы прогнать загостившуюся Зиму и дать дорогу Весне. Моё сердце учащённо бьётся. Звуки музыки и пения почти оглушают меня, всё вокруг кружится словно в исступлённом танце.
Чучело Зимы угрожающе возвышается надо мной, из-под её голубого одеяния выбиваются пучки соломы. У Зимы круглые розовые щёки и растянутый в улыбке до ушей рот — её лицо намалёвано на куске дерюги, спереди обтягивающем голову.
— Гори-гори жарче, — распевают бабушки-старушки, — прочь с дороги, Зима, Весна идёт!
Вытираю о юбку вспотевшие ладони, хватаюсь за толстый берёзовый шест и отрываю чучело от земли. Ого, да оно тяжелее, чем я думала! Я подаюсь назад, чтобы сохранить равновесие.
Толпа разражается приветственными воплями, и мои щёки вспыхивают жаром. Я стою в центре площади, и на меня устремлены сотни пар глаз.
— Ян-ка! — скандирует разноголосый хор в такт взбесившейся музыке. — Ян-ка-Мед-ведь!
Живот сводит судорогой, ноги подкашиваются. Шест в моих руках ходит ходуном и вот-вот свалится.
— Саша! — кричит какая-то старушка. — Иди-ка помоги Янке!
— Янке помощь не нужна, Янка, как медведь, сильна, — дразнятся у меня за спиной, и я зло сжимаю челюсти, узнав противных Лильку с Оксанкой. Голосочки у них нежные, а слова жалят ядовитой злобой.
Толпа снова подбадривает меня возгласами, музыка набирает мощь. Барабаны гулко выбивают дробь, заставляя моё сердце колотиться ещё быстрее. Пронзительные завывания калюк лезут в уши, гармоники убыстряют темп, их протяжные переливы взвиваются ввысь, оглушают. Толпа бушует, как штормовое море. Все хлопают в ладоши, кричат, свистят, топают. У меня звенит в ушах, перед глазами всё плывёт. Вдруг алый всполох молнией прочерчивает серое небо, и с высоты доносится фьюканье снегиря: «Янка! Тебе здесь не место! Лес твой дом!»
Лиля с Оксаной злорадно смеются, и могу поклясться, что они думают то же самое.
— Янка-Медведь! — ревёт толпа. — В Янке медвежья сила!
Меня вдруг охватывает неодолимое желание бросить всё и сбежать в лес, где деревья упираются в небо и оттого рядом с ними я кажусь себе маленькой, подальше от ревущей толпы, грохота барабанов, заполошных бабушек и этого соломенного чучела, которое хотят сжечь.
— Выше нос, Янка! — Откуда ни возьмись рядом со мной возникает Саша, кладёт руку мне на плечо и смотрит на меня своими спокойными серыми глазами. — Прорвёмся!
Он хватается за берёзовый шест сбоку от меня, его пальцы куда ниже моих.
Я сразу успокаиваюсь, желание сбежать исчезает, но меня жжёт стыд — я дала слабину, вместо того чтобы собраться с силами и самой довести дело до конца.
Саша помогает мне тащить чучело посреди всеобщего гвалта и неистовства. Наконец мы доходим до кострища, поднимаем шест с чучелом и укладываем его поверх сложенных высоким шалашом брёвен. Я хочу отойти, но не пускает плотная толпа. От костра валит дым, языки пламени жадно лижут юбки Зимы. Чучело вспыхивает факелом, и в тот же момент оглушительный треск вспарывает воздух, оторопевшая толпа не сразу понимает, что это трещит лёд на Большой Заморозице — сквозь проломы в толстой ледяной корке на волю вырываются бурливые потоки воды, начинается ледоход. Великотаяние наступает как нельзя вовремя.