Наконец я выхожу на середину площади, где мой лучший друг Саша складывает дрова шалашом для праздничного костра. Я улыбаюсь и машу ему рукой.
— Привет, Саша.
Саша улыбается в ответ из-под своей огромной меховой шапки.
— Здорово, Янка.
Мы с ним закадычные друзья с тех пор, как я вытащила его из зарослей крапивы — мне тогда было три года, а ему — все пять. Я натёрла ему ожоги листьями подорожника и попросила взобраться вместе со мной на дерево. Мамочка утверждает, что именно тогда я первый раз в жизни заговорила.
Саша долговязый, с длиннющими, как у цапли, ногами. До этой зимы мы с ним были почти одного роста, но за последнее время я так вымахала, что теперь запросто смотрю поверх его макушки. Я и представить не могла, что буду такой высокой, и кто знает, привыкну ли я когда-нибудь к своему огромному росту.
— Как думаешь, дотащим? — спрашивает Саша, приподнимая конец здоровенного бревна.
— Я и одна с ним управлюсь.
Я взваливаю бревно себе на плечо, и под его тяжестью мои ноги глубоко проваливаются в снег. Саша хватает бревно поменьше, и мы бок о бок топаем к месту для костра.
Нас обгоняет Иван, двоюродный братишка Саши, с целой охапкой веток. При виде меня он широко распахивает глаза и расплывается в улыбке.
— Ох и силачка ты, Янка, прямо как медведь.
Пристраиваю бревно к другим и улыбаюсь Ване. Я ничуточки не против, чтобы мою силу сравнивали с медвежьей. Совсем. Ну почти. Правда, это лишний раз напоминает мне, что я не такая, как другие, — не только из-за своих роста и силы.
Все местные жители родились здесь, в деревне, — как их родители и бабушки-дедушки. Они ходят в прадедовских шубах, которые передаются в их семьях от поколения к поколению, а ночами укрываются стёгаными одеялами, сшитыми их прабабками. Одна я знать не знаю, кто мои настоящие родители и как я очутилась в берлоге у медведицы. От неведения у меня в душе с каждым годом понемногу расползается прореха.
Я забрасываю на плечо следующее бревно и прогоняю из головы эти постылые мысли. Вскоре шалаш из дров делается высотой с меня, и я улыбаюсь, представляя, как жарко и весело завтра будет гореть костёр.
Невдалеке Саша болтает и смеётся с ребятами, которые уже слезли со стен ледяной крепости. Шапку он снял, и его непослушные вихры торчат во все стороны. Я знаю этих ребят. Что немудрено, ведь на всю деревню нас, детей, не больше двух десятков, и мы ходим в одну школу, так что мне вроде бы нечего их стесняться. Иду к ним, но, как на грех, умудряюсь споткнуться. Хорошо хоть, они не заметили, как я стушевалась. Наверное, слишком увлечённо строят планы на завтрашний праздник. Или я слишком рослая, чтобы они разглядели мою смущённую улыбку. Втягиваю голову в плечи и подгибаю коленки, но всё равно ростом не вписываюсь в их компанию. И чувствую себя кукушонком среди воробышков.
Между тем блёклое небо постепенно темнеет и колючий морозец даёт о себе знать. Зима на исходе, но до весеннего тепла ещё далеко. Днём снег тает на солнце, а к вечеру подмораживает, и пожалуйста — за ночь снова нарастает лёд и острые длинные сосульки.
Мимо летит снегирь, так близко, что легонько чиркает крылом мою щёку. Он взмывает ввысь и уносится в сторону леса. Отсюда мне видны лишь тоненькие голые ветки на верхушках деревьев, но они, как толстые канаты, притягивают меня. Лишь у вершины холма, который возвышается над нашей деревней, я вдруг замечаю, как далеко ушла от остальных.
Меня нагоняет Саша и, подстроившись под мой шаг, пихает кулаком в плечо.
— Ты чего? — Я пихаю друга в ответ, но, как ни стараюсь смягчить удар, едва не сбиваю его с ног. В руках у Саши коньки, которые тесёмками подвязываются к ботинкам.
— Хочу всё-таки обогнать тебя. Давай вперегонки до моего дома?
— Давай! — Сердце радостно подпрыгивает у меня в груди, но тут же падает, когда я вспоминаю, что на мне ботинки не для коньков — за зиму я выросла из целых трёх пар и не могу позволить себе обзавестись четвёртой. Меня здорово пугает, что я так быстро расту — настолько быстрее, чем в прошлые годы, что по ночам у меня ноют ноги. Я для вида хлопаю себя по карманам и вздыхаю: — Тьфу ты, забыла коньки дома.
— Как, опять? — разочарованно бурчит Саша.
— Нисколько не обижусь, если ты прокатишься без меня.
Я останавливаюсь на вершине холма. Отсюда со склона сбегает покрытая ровной ледяной коркой дорожка, ведущая до Сашиного дома и дальше, до нашего с Мамочкой порога. Саша обожает коньки, он скользит по льду легко и изящно, как ласточка в полёте. Но сейчас он не надевает коньков.