Впервые с побега в Снежный лес меня обжигает мысль, что, может быть, я никогда больше не смогу вернуться в деревню… Ни разу в жизни я не чувствовала себя такой одинокой. Хочу позвать Мышеловчика, но не могу издать ни звука. Всё, на что я сейчас способна, — это зажмуриться и рыдать горючими слезами, пока меня не сморит сон.
Я пробуждаюсь оттого, что усики Мышеловчика щекочут мне щёку. Открываю глаза и вздрагиваю, разглядев прояснившимся взором мёртвую мышку у себя под носом.
— Вот, завтрак тебе принёс, — Мышеловчик пододвигает трупик поближе, — я вчера вернулся с охоты, глядь, а ты уже дрыхнешь, и потому я с утра поймал тебе свеженькую.
— Спасибо, не надо. — Я морщусь на его подношение и выпрямляюсь в кресле.
Мышеловчик переводит недоуменный взгляд с меня на мышь и обратно. Его пасть вытягивается в тоненькую обиженную ниточку.
— Чем она тебе не угодила?
— Всем угодила, просто я не голодна. — Я снимаю покрывало и снова рассматриваю свои ноги. Так и знала, что они останутся медвежьими — я же чувствовала их тяжесть, — но всё же тешила себя надеждой, что они вдруг снова станут нормальными. Вот бы ничего этого не было! Вот бы я проснулась дома, с нормальными ногами и теперь мы с Мамочкой мирно сидели бы за завтраком. От последней мысли урчит в животе.
— Не голодна, говоришь? — Мышеловчик осуждающе смотрит на мой живот.
— Даже если и голодна, мышку всё равно не буду.
Я разламываю пару сушек из ожерелья, заталкиваю в рот, потом поднимаюсь и, ещё не привыкнув к медвежьим ногам, неуклюже ковыляю через комнату. Распахиваю дверь — мне очень хочется вдохнуть свежий утренний воздух, прочистить мозги от унылых бесплодных мыслей.
На ярком солнце снег блестит и переливается. Схожу с порога в снег, холод пронзает мои ступни, и я сразу оживаю. Я снова полна энергии. Я чувствую стопами, как под слоем снега куда-то торопится мышь, и это такое волшебное ощущение, что желание избавиться от медвежьих ног кажется глупостью.
— У меня медвежьи ноги! — кричу я деревьям, и эхо моих слов со всех сторон возвращается ко мне. Вдруг накрывает отчаянное желание поскорее узнать, для чего у меня медвежьи ноги и почему они отросли. Я сжимаю в пальцах кулон с наконечником стрелы. Куда сегодня идти?
Я бегу назад в хижину, наскоро умываюсь, прибираюсь, накидываю на плечи тулупчик и снова выскакиваю наружу, на ходу разворачивая карту. Значок Синь-горы притягивает взгляд словно магнит. Туда-то мне и надо идти. Царица-Медведица всё ещё живёт там, и я смогу поговорить с ней точно так же, как говорю с Мышеловчиком.
Встреча с Иваном, его слова обо мне и прочитанные накануне записки Анатолия убеждают меня, что его рассказы правдивы. А если кто и знает всю правду, то это наверняка Царица-Медведица. Она растила меня до двух лет и должна знать, кто или что я есть, и можно надеяться, что она знает, почему я сейчас меняюсь в медвежью сторону. Я должна разыскать её.
Солнце стоит высоко в небе, и я ругаю себя за то, что так заспалась. Не ровён час, Мамочка уже идёт сюда, решительно настроенная найти меня в лесу и спровадить в больницу. Но до Синь-горы далеко, больше одного дня пути. Я вспоминаю, как прошлой ночью мыкалась в непроглядной темноте, пугаясь воя волчьей стаи, и мне не хочется снова пережить всё это. А значит, надо так построить путь, чтобы к сумеркам дойти до следующей хижины Анатолия.
Я перевожу взгляд на карту. Если идти на север по берегу Серебрянки, там будут две хижины. Дорога, конечно, извилистая и долгая, зато с неё не собьёшься. А если в одной из хижин я застану Анатолия, можно попросить его на санях довезти меня до медвежьей пещеры.
— Человечья девочка, а человечья девочка! — кричит Мышеловчик. Я поворачиваюсь на его голос и вижу, что он висит на краю крыши. — Здесь, наверху, кладовка. Чую, там-то Анатолий и хранит запасы налима. А внутрь не пробраться. Иди помоги.
Перевожу взгляд на маленькую наблюдательную вышку, которую Анатолий выстроил на крыше. Как же я забыла про неё! Я была здесь в свои пять лет, и Анатолий поднимался со мной на эту вышку, ведь тогда я весила всего ничего. С вышки откроется прекрасный обзор местности, и я не только увижу дорогу, которую себе наметила, но и прикину, далеко ли до медвежьей пещеры.
— Иду! — отвечаю я и по глубокому снегу пробираюсь к лестнице, пристроенной к дальнему краю хижины. Осторожно поднимаюсь, опасаясь, что она подломится подо мной, но ступеньки крепкие и под моим весом даже не шатаются.
От открывшегося с крыши вида захватывает дух. Заснеженный лес простирается во все стороны, куда хватает глаз, и от его огромности голова у меня идёт кругом.