Глава 15. Валентина
— Кстати, зубы у яги никакие не железные, медведей она не ест и душ ничьих не крадёт, — смеётся Елена, — но не всё в этой сказке ложь. Яга реально помогает людям понять, хорошо ли они прожили свою жизнь, прежде чем уйти за врата к звёздам. Это и называется проводами мёртвых к звёздам. А про Царя-Медведя я никогда не слышала и знать не знаю, правду ли о нём сказка говорит. Матушка, та точно знает, как всё было.
Передняя дверь избушки распахивается, и на крыльцо выходит старшая яга.
— Уф! — устало молвит она. — Честь по чести проводила, к звёздам отправила. Всех, кто в горнице был.
Она смотрит в ночную тьму, потом переводит на меня взгляд и уставляет руки в боки.
— Вообразить не могу, чтоб сегодня ещё какая душа сюда явилась. Пока ты здесь, ни одна не придёт.
— Это моя матушка Валентина, — говорит мне Елена, потом переводит взгляд на мать: — А это, матушка, Янка. Та самая подопечная Анатолия.
Валентина хмурит брови:
— Что ты делаешь в лесу одна-одинёшенька? Мамочка твоя, поди, вся испереживалась от тревоги.
При упоминании Мамочки кошки с новой силой начинают скрести у меня на душе.
— У меня ноги медвежьи отросли, — мямлю я. — И я хотела… ну то есть… я…
Валентина смотрит на мои ноги и расплывается в лучезарной улыбке.
— Медвежьи ноги! — восхищённо ахает она. — Это же чудесно!
Я в полной растерянности мотаю головой.
— Что-то я не уверена, что Янка так уж радуется им. — Елена переводит взгляд с меня на свою матушку.
— Отчего ж ей не радоваться? — Валентина склоняет набок голову. — Ишь, какие ладные. Дар леса, вот что они такое. Чтоб мы помнили, сколько в мире всяких чудес и тайн. Как же можно не хотеть их?
— Но я же человек, ведь правда? — голос у меня дрожит, потому что я и сама больше не уверена в этом.
— Не тело делает тебя человеком, а твоя душа. — Валентина укутывает мне плечи одеялом. — Пойдём-ка ко мне в горницу, отогреться тебе надо, телом и душой тоже. А ты, Елена, помоги этому лосю взобраться на крыльцо да накрой его одеялками. Вижу, ему тоже тепло и сухость не помешают.
— Он Юрий, — оборачиваюсь я к Елене, прежде чем Валентина заводит меня в дверь. — Этого лося зовут Юрием.
В горнице я вижу остальных собак Анатолия: Баян, Пётр и Зоя спят, пригревшись возле бушующего в очаге огня. При виде собак мои последние подозрения рассеиваются. Не стали бы собаки Анатолия так мирно почивать, учуй они хоть малейшую опасность, а если им спокойно, значит, и мне ничего не угрожает.
Полка над очагом изгибает вверх края, широко улыбаясь мне, половицы перекатываются под ногами. Меня пошатывает. Даже после всего, что со мной случилось, в голове никак не укладывается, что дом может быть живым и жить своей жизнью.
Валентина открывает боковую дверь, за ней тесная спаленка.
— Иди туда, разденься, надо одёжки твои высушить, а ты покамест завернись в одеяла, вон в те, на полке. Я пойду заварю ещё чаю.
Валентина уходит, а я стаскиваю с себя промокшую одежду. Мех на ногах холодный и влажный, кожа на руках грязная и сморщенная. Какое блаженство растереться досуха и укутаться в огромные тёплые шерстяные одеяла!
Валентина усаживает меня в мягкое кресло у очага. Волны тепла наплывают на меня, уставшее тело тяжелеет. Стол на том конце горницы ломится от яств. Их столько, что хватило бы на два десятка человек, но никого, чьи смех и топот я недавно слышала, в горнице нет.
— А где ваши гости? — спрашиваю я и гадаю, правда ли, что то были души умерших и их проводили к звёздам.
— В другую дверь вышли, — скупо отвечает Валентина, подаёт чай и несёт мне сытные блюда со стола, говоря, что всё это я должна съесть. Грибной бефстроганов на вкус такой же бесподобный, как его аромат, от которого у меня ещё на крыльце сводило желудок. Я угощаюсь свежайшим чёрным хлебом, капустными голубцами и кнышами с жареной картошкой. Всё такое вкусное, что, наевшись, я чувствую необычайный прилив сил. Я млею от сытости, уголки губ сами собой приподнимаются в блаженной улыбке.
Тем временем Елена старается приручить Мышеловчика, чтобы он брал с её руки кусочки лосося. Но, едва заметив, что я смотрю на него, Мышеловчик тут же брезгливо отворачивает нос и объявляет, что ему пора поохотиться на мышей. Деловито опускает нос к самому полу и крадётся вдоль плинтуса, пока один сучок не раздвигается перед ним в лазейку размерами с мышиную нору. Мышеловчик подозрительно принюхивается, но отваживается сунуться в норку.