Блакистон мощными когтями разрывает налима и пододвигает половину к Мышеловчику.
— А ты своей угостишься? — спрашивает меня Блакистон, косясь на вторую рыбину.
— Мы снесём её матушке Елены, Валентине, — отвечаю я, не желая обижать его.
— Вот здорово! — Елена подхватывает налима, тот еле умещается у неё в руках. — Матушка наварит из него ухи для следующих проводов.
Блакистон целиком заглатывает свою половину налима и снова поворачивается ко мне:
— Что привело тебя в эту лесную глушь?
— Иду бабушку проведать, Царицу-Медведицу. — Я улыбаюсь при мысли, что теперь у меня есть бабушка и я могу её проведать. — Бабушка расскажет мне, кто я есть и почему у меня медвежьи ноги.
Я погружаю весло в воду и энергично гребу к берегу.
— Что такого ты хочешь узнать о своих ногах? — с полной налима пастью бурчит Мышеловчик.
— Узнать, почему они стали такими. — Я скребу когтями по днищу челнока, гадая, заметил ли вообще Мышеловчик мои медвежьи лапы. Он ещё ни разу не упоминал их.
— И ещё узнать, человеком я родилась или медведем, — добавляю я, видя, что Мышеловчик даже не смотрит на меня, весь поглощённый налимом.
— Как? Разве ты сама не знаешь? — Блакистон уставляет на меня круглые немигающие глаза.
Я мотаю головой и вдруг чувствую себя такой одинокой и потерянной, что на глазах проступают слёзы. Мышеловчик тут же вспрыгивает мне на плечо.
— Человек ты, человечья девочка, — стрекочет он мне в ухо. Но от его слов ещё горше, потому что это неправда, и слёзы сами льются из глаз. Я не пойми что, полумедведь-получеловек. Весло выпадает из моих рук.
Елена подхватывает его, не давая утонуть.
— Ты в порядке? — спрашивает она.
— Сейчас буду. — Я делаю глубокий вдох и снова берусь за весло. — Мне надо найти бабушку. Она скажет, что делать.
Челнок толкается носом в берег, я схожу на землю. Но всё равно не чувствую под ногами твёрдой опоры, точно ещё качаюсь на волнах, не зная, кто я или что я. Елена высаживается следом, прижимая к груди налима, гостинец для Валентины. Блакистон не двигается с места, и я вытаскиваю челнок на берег прямо с ним на борту.
— Стой, тут ещё кое-что осталось! — Мышеловчик запрыгивает в челнок и подбегает к недоеденной половине налима. — Скушай кусочек, человечья девочка, глядишь, тебе и полегчает.
— Спасибо, не хочется.
Я усаживаюсь на берегу рядом с челноком и жду, пока Мышеловчик доест налима. Лунный свет танцует в мягких прибрежных волнах, и я опускаю ноги в студёную воду, позволяя её бурунчикам завихряться вокруг моих щиколоток.
Блакистон почёсывает когтями перистое ухо:
— Что-то не пойму, откуда твоей бабушке знать, кем ты родилась на свет?
— Оттуда, что она растила меня, когда я была не то медвежонком, не то ребёнком. — Я хмурюсь, потому что сама не знаю кем. — К тому же она, как и я, раньше была человеком, а потом стала медведицей.
Мне вспоминается одна из историй Анатолия, в которой Царица-Медведица ещё не была медведем. И совсем как я, будучи девочкой, понимала, что не такая, как все.
Елена садится рядом и дружески накрывает мою руку своей. Мышеловчик разгрызает рыбью косточку и обломком ковыряется в зубах, привалившись спинкой к мягким густо-пернатым лапам Блакистона. А я завожу рассказ с зачина, как обычно делает Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»
Давно ль это было, недавно ли, а только жила в одной деревне девочка Аня. Казалось ей, что среди людей она точно гусёнок, в стаю лебедей случайно затесавшийся. И только в лесу она чувствовала себя счастливой, душа её пела, и тогда, встав на цыпочки, пускалась она танцевать среди деревьев.
Она кружила под музыку ветра, под мелодичный перестук дождевых капель, под дроби дятла неутомимого. Каждую свободную минутку проводила Аня в лесу, а как заневестилась, поняла, что не нужен ей мир людей. Так думалось Ане, пока не встретился ей в лесу молодой дровосек Дмитрий.
Улыбнулся ей Дмитрий. А она улыбнулась ему. Закружились они парой, и так им это нравилось, что танцевали они всё лето напролёт и всю зиму холодную, пока не влюбились друг в дружку.
Зажили они в домике на краю леса, и было там тепло и уютно, как в птичьем гнёздышке. А как родился у них сынок, стали они втроём танцевать под соснами высокими на краю своего сада.
Жили они поживали, горя-печали не знали, пока не начал Дмитрий приносить из леса дары чудесные: семена, что прорастали быстрее, чем природой положено, каменья драгоценные, что ярче радуги сияли. Сколько ни дознавалась Аня, откуда чудеса такие, Дмитрий только смеялся да целовал её в щёки.