— Ладно. — Елена пробует обнять меня, но её рук хватает лишь на половинку объятия, как раньше Мамочке, и от мыслей о Мамочке на глазах выступают слёзы, но я смаргиваю их.
— Возьму Мышеловчика к нам в избушку. — Елена выпускает меня из полуобъятия и отступает назад. — Но если вдруг передумаешь или что-то понадобится, просто покричи. Избушка чует всё, что в лесу творится, на целые вёрсты вокруг.
— Спасибо. — Я с трудом выдавливаю из себя улыбку, хотя душу разрывают сомнения. Я поворачиваюсь и иду прочь.
Вершина Синь-горы скрывается из виду за пологом леса. Но я знаю, куда идти. Словно неведомая сила толкает меня вперёд, словно ноги сами несут меня. С каждым шагом во мне растёт возбуждение, будто в душе разжужжался потревоженный пчелиный рой.
Лес вокруг искрится в утреннем свете. Капельки росы сияют на развешанных по веткам ожерельях паутины, талая вода отливает глянцем на коре деревьев, бисеринками янтаря мерцают на кончиках ветвей свежие почки. Весна вступает в свои права, и всё вокруг преображается, обновляется, возрождается после долгого зимнего сна.
Снова показывается гора, я вижу её над молодой покачивающейся под ветерком ивой. Я впиваюсь взглядом в горный склон и выискиваю какие-нибудь признаки медвежьей пещеры. Царица-Медведица. До сих пор она существовала для меня лишь в рассказах, снах да в моих детских воспоминаниях, а те за давностью кажутся скорее грёзами. Но она существует, она совсем близко, и она моя бабушка. Она знает правду о моём прошлом, знает, что ждёт меня в будущем.
Интересно, в каком она настроении после зимней спячки? Радостная, как случается, когда просыпаешься в уютной и привычной домашней обстановке? Или с тяжёлой головой и в скверном расположении духа, как это бывает, когда не выспишься? А после стольких месяцев спячки она уж точно голодна, а Анатолий, помнится, рассказывал, что в эту пору медведи особенно охочи до мяса. Что, если она не вспомнит меня? Что, если её вообще нет в пещере?
Чем ближе я подхожу к Синь-горе, тем сильней звенят от напряжения нервы, у подножья я уже так наэлектризована, что, кажется, сама способна светиться. Я задираю голову к остроконечной вершине, ещё затянутой дымкой, и шерсть на моих ногах топорщится.
— Янка! Янка-Медведь! — несётся из вышины зов снегиря, и я с трудом подавляю желание быстрее бежать в гору. Я нахожу каменистую тропку, которая петляет между крутыми скалами, и начинаю подниматься, не спеша и осторожно. Я слабо представляю, далеко ли до медвежьей пещеры, и потому берегу силы.
Ноги у меня хоть и могучие, но тяжелее человеческих, к тому же карабкаться на такую крутизну очень трудно. Мышцы ноют от усталости, и я вспоминаю, как Елена предупреждала меня, что зря я отправляюсь в путь не выспавшись и на голодный желудок.
Чем выше поднимаюсь, тем сильнее холодает, а когда достигаю верхнего края леса, кажется, что из весны я перенеслась в разгар зимы. Как ни зябко, всё равно останавливаюсь, чтобы перевести дух и оглядеться. Небо ясно и только у самого горизонта затянуто мглой.
Вдали на северо-востоке сквозь густой чёрный дым пробиваются ярко-оранжевые вспышки. Должно быть, это Огнепылкий вулкан. Раскалённая лава потоками стекает из его жерла по зазубренным скалистым склонам и собирается во впадинах пузырящимися озёрцами. Там обитает огненный дракон — Змей Горыныч. Тот самый, кто, насколько я знаю, убил моих родителей.
Я прищуриваюсь и до рези в глазах вглядываюсь в огненные всполохи и густой дым. Часть меня жаждет высмотреть кончик огненного хвоста или взмах огромного крыла. Но ничего такого я не вижу, зато онемевшие от холода нос и уши заставляют меня идти дальше.
За следующим поворотом тропинка резко забирает вверх. Выше по склону я замечаю скальный уступ, широкий и плоский. При виде его моё сердце начинает биться часто-часто. Мне кажется, что я узнаю это место и по его виду, и по витающим здесь запахам. Слабый ветерок доносит ароматы земли и мхов, ягод и кедровых орешков. Я помню этот аромат ещё с детства, и от него моя душа наполняется теплом и покоем.
Взбираюсь к самому уступу, приподнимаюсь на руках и выглядываю. При виде зева медвежьей пещеры перехватывает дыхание. Я узнаю этот выгнутый аркой лаз в скале, его отполированные боками медведицы края, узнаю пробивающиеся с одной стороны корни дерева, под напором которых огромный гладкий валун пошёл трещинами.
Ноги сами несут меня вверх, на уступ, но, не доходя двух шагов до входа в пещеру, я останавливаюсь как вкопанная. У меня дрожат поджилки. В душе бушуют надежды и страхи. И да, мне знакомо это утробное урчание — так дышит Царица-Медведица.