Стая скрывается в ночи, и я замечаю, что у дерева почти не осталось кроны и оно уменьшается на глазах.
— Что это?! — Мой голос прерывается, когда откуда-то взявшаяся вода поднимается всё выше и её струи закручиваются вокруг лодыжек.
— Корни снова приплывут ко мне, а ветви прилетят. Но ты должна отнести сердцевину ствола в лес, где я снова буду расти рядом с другими деревьями, любоваться на забавы животных, наслаждаться щебетанием и перекличками птиц.
Теперь дерево ужалось до малой части себя настоящего, но оно всё равно вдвое выше меня и по меньшей мере во столько же шире.
— Постараюсь. — Я напрягаю мышцы и подступаю к стволу, но, когда пробую поднять, он не поддаётся. — Наверное, ещё остались корни, которые держат тебя в земле, — говорю я.
— Все мои корни уже уплыли, — шелестит дерево остатками листвы, — а я, насколько могу, уменьшилось. Ты должна лучше постараться.
Я напрягаюсь и снова пробую оторвать ствол от земли. В конце концов, я медведь, напоминаю себе, налегая на ствол, и раз за разом пытаюсь вытянуть из земли ствол. Но тщетно — он слишком тяжёл для меня. Надорвавшись, без сил прислоняюсь к стволу.
— Перенеси меня отсюда, — настойчиво просит дерево.
— Да пытаюсь, — отдуваясь, отвечаю я. — Сейчас ещё раз попробую, дай только дух перевести.
Я смотрю вниз и вдаль, где под россыпью звёзд на чёрном небе на посеребрённых лунным светом волнах покачивается наш корабль. Избушка сидит на носу, и мне кажется, что я различаю на её широком крыльце силуэты моих друзей. При виде их я чувствую прилив силы.
— Попробуем ещё раз. — Я поднимаюсь на задние лапы, но замираю, когда взгляд зацепляется за что-то — нет, за кого-то, кто копошится внизу.
Это медведь, он вышел из сосняка вблизи от подножья вулкана. Огромный медведь. Он неторопливо лезет вверх по склону, и с каждым шагом его мощных лап сердце всё громче стучит у меня в груди. В его манере двигаться есть что-то до боли знакомое. Но откуда мне его знать? Или я его всё-таки знаю?
Он уже совсем близко, и я всматриваюсь в здоровенную округлую морду. Сердце колотится от радости. Эта заиндевелая шерсть, эти глаза, в которых полощется лунный свет, не дадут мне ошибиться. Как и знакомые запахи чая с лимоном, свежевыпавшего снега, смоляного дымка и слежавшихся мехов.
— Анатолий, — шепчу я. — Так ты медведь…
Мне самой смешно от нелепости моей догадки… но тут меня осеняет, отчего у меня отвисает челюсть и сердце рвётся на части.
— И ты мой отец?! — Я сверкаю на него глазами, внутри разгорается жар, как у огненного дракона. — Почему ты не говорил мне?
— Я очень виноват перед тобой. — Несмотря на свои медвежьи габариты, Анатолий кажется сейчас маленьким, раздавленным, раскаивающимся. — Мне надо было столько всего сказать тебе, но всякий раз, как я приходил к вам, нужные слова никак не шли с моего языка, только сказки.
— Столько лет прошло! — зло рыкаю я. — И за все эти годы ты так ничего и не сказал мне. Держал меня в уверенности, что мой отец умер. — Я сверлю его гневным взглядом. — Но ты-то жив! И ты бросил меня. Сначала на бабушку, потом на Мамочку, на кого угодно, лишь бы самому не растить меня!
Гнев душит меня, разрывает на части. Одно дело — остаться сиротой в младенчестве из-за того, что твои родители умерли, и совсем, совсем другое — жить так при живом папаше, который целых двенадцать лет не желает утруждаться твоим воспитанием. Я топаю лапой и, задрав морду, рычу в ночное небо, пока не начинает саднить горло.
Совсем выбившаяся из сил, задыхающаяся, я приваливаюсь к стволу дерева и поднимаю глаза на Анатолия. Как же мне хочется, чтобы он сказал что-нибудь — что угодно! — что помогло бы мне простить его.
А он садится напротив меня и молчит. Молчит так долго, что в тишине я начинаю различать ночные шорохи и звуки вокруг нас. Тихо шелестит листвой Липовое дерево, шипит пар, поднимаясь над ещё раскалёнными камнями, слышно даже, как тяжело и гулко бьётся в груди Анатолия сердце.
Наконец он всё-таки заговаривает, и опять в своём духе, начиная со слов «давно ль это было, недавно ли».
Давно ль это было, недавно ли, а только вдовец один поедом ел себя да казнил люто за гибель жены своей любимой. Раздавленный виной непростительной, страдая, что не заслуживает ни любви, ни слова доброго, не имел он духа даже одним глазком поглядеть на дочку новорождённую.
Побрёл он, горем гонимый, восвояси — за ветрами холодными на север пустынный. Добрёл до бухты Зелёной, хотел было на берегу её потерю свою оплакать, да слёзы из глаз не идут — стыд жгучий да гнев кипучий на себя самого, точно жар пламени драконова, душу ему иссушили.