Без десяти шесть колокольчик над дверью звякнул.
Я подняла глаза, уже открывая рот с дежурным
- Добрый вечер.
И забыла, как говорить.
В кондитерскую вошёл ОН.
Высокий. Широкоплечий. В дорогом чёрном пальто, с которого стекали капли дождя, и с таким лицом, которое обычно рисуют на обложках запрещённых для моей нервной системы романов.
Тёмные волосы, жёсткая линия челюсти и глаза цвета тёмного шоколада глубокие, прожигающие.
Рядом с ним шёл другой мужчина, чуть моложе, лощёный, с дорогой камерой на шее.
- Дамир, давай тут переждём, а? Ливень как из ведра, - сказал тот, что с камерой.
Дамир. Даже имя звучало как удар гонга.
Он окинул взглядом наше крошечное помещение: три столика, потертый диванчик, витрину с пирожными.
Его взгляд скользнул по мне. Всего на секунду. Но мне показалось, что меня ощупали с ног до головы, взвесили и отложили в сторону, как бракованный товар.
Я покраснела до корней волос.
- Чего желаете? – спросила, ненавидя себя за писклявый голос.
Мужчина с камерой подошёл к витрине.
- Ого, у вас тут и эклеры, и корзиночки. Дамир, смотри, как в детстве. Помнишь, твоя няня пекла?
Дамир не ответил.
Он достал телефон, что-то пролистывая.
Ему было скучно.
Ему здесь не место.
Таким, как он, место в «Кофе Хаузе» на Невском или в ресторанах, где порция еды стоит как моя стипендия.
2
- А вот это что? – ткнул пальцем в стекло фотограф.
Он указал на «Картошку».
Обычное пирожное из крошек бисквита, пропитанное кремом, обвалянное в какао. Бабушкин рецепт.
- Пирожное «Картошка», - ответила я. – Очень вкусное.
- Выглядит как комок земли, - хмыкнул фотограф.
- Это самое народное пирожное, - вступилась я за своё творение. – Знаете, как в фильмах: детство, ёлка, бабушка...
- А ты похожа на это пирожное, - вдруг сказал фотограф, покосившись на меня. – Такая же круглая и шоколадная.
Я открыла рот, чтобы привычно улыбнуться и перевести всё в шутку, но вдруг в разговор вмешался тот, кого называли Дамиром.
Он поднял глаза от телефона, посмотрел на своего друга с лёгким ледяным прищуром, а потом перевёл взгляд на меня.
- Она не на «Картошку» похожа, - сказал он с хрипотцой. Голос у него оказался таким же глубоким, как его глаза.
Фотограф замер. Я замерла.
- А на что? – спросил друг.
Дамир смотрел на меня. И от этого взгляда у меня пересохло во рту и почему-то вспотели ладони.
- На десерт, - сказал он медленно, растягивая слова. – На тот, который оставляют напоследок, чтобы смаковать.
В кондитерской повисла тишина.
Слышно было только, как гудит холодильник и стучит моё сердце.
- Мне вот это, - он кивнул на «Картошку». - И американо. С собой.
Я, трясущимися руками, начала собирать заказ.
Красивый? Да.
Страшный? До мурашек.
Он посмотрел на меня и увидел... десерт?
Или просто пошутил?
Такие, как он, не видят в таких, как я, десерт.
Они видят комок земли.
Я протянула ему пакет. Наши пальцы случайно соприкоснулись. Меня будто током ударило.
- Спасибо, сладкая, - сказал он, забирая пакет, и вышел под дождь, уводя за собой притихшего фотографа.
Я осталась стоять за прилавком, в белом фартуке и смешном колпаке, глядя на закрытую дверь. В ушах звенело от его голоса.
Сладкая.
Он назвал меня сладкой.
Или это тоже было про пирожное?
Наверное, про пирожное.
Конечно, про пирожное!
Я посмотрела на своё отражение в стекле витрины: круглые щёки, волосы, выбившиеся из-под колпака, растерянные глаза. Булка. Самая обычная сдобная булка.
Но почему тогда внутри, где-то под слоем теста и комплексов, сладко заныло сердце?