Табличка гласила: "Шварц Октобр а Деми". Буквы были свежими, незапыленными и, видимо, выбиты были совсем недавно, но не это меня поразило. Открыв от удивления рот, я восторженно уставилась на лошадь.
Это была самая прекрасная лошадь, которую мне доводилось видеть в своей жизни. Конечно, я ничего не понимала в лошадиных родословных, но этот конь явно обладал родственниками с безупречной кровью. Шварц был черного, иссиня-черного, самого настоящего крепкого черного цвета, и цвет этот был таким благородным, глубоким, что, глядя на лошадь, у меня перехватывало дыхание. Идеально расчесанная грива, изящные черты морды и глаза… Черные, живые глаза. Казалось, лошадь смотрела на меня с точно таким же любопытством, каким и я на нее, но во взгляде Шварца было только благородство. Неиссякаемое, бесконечное благородство.
Конь не жевал бесперебойно сено, как это делали остальные, а если и схватывал травинки, то делал это невероятно грациозно. Так, как будто перед ним было изысканное дорогое блюдо, а не простой пучок соломы.
Я буквально прилипла лицом к решетке, отделяющей меня от Шварца, и с замиранием сердца следила за каждым плавным движением лошади, а она, поверьте мне, двигалась великолепно. Плавные, редкие шаги. Казалось, как будто конь состоял из чего-то невесомого, воздушного, но одновременно в нем был какой-то стержень.
Внезапно конь резко дернулся к ограде, и я едва успела отпрянуть. Ноздри у Шварца раздувались, и даже не зная психологии поведения этих животных, я поняла, что лошадь была в ярости. Но и в своем гневе она выглядела поистине прекрасной.
Позади послышались чьи-то быстрые шаги, а затем я услышала крик:
— Джинджер, отойди от стойла!
Хорошо, что я успела сделать еще один шаг назад.
В этот самый момент конь лягнул решетку стойла с такой силой, что та потом еще подрагивала, а в одном месте оказалось промятой. Этот конь слов на ветер не бросал.
Пораженная произошедшим, я стояла на месте как вкопанная, не смея пошевелиться. Вскоре подбежал дядя и, успокаивающе положив руку мне на плечо, с каким-то ледяным и задумчивым взглядом смотрел в сторону лошади, все еще мечущейся из угла в угол. Казалось, он не питал к этому коню никакой особой любви, но зачем тогда покупал? Или Шварц не был его лошадью?
— Пойдем, Джинджер, — холодно сказал дядя и направился к выходу из конюшни. Мне же ничего не оставалось, как просто последовать за ним.
За конюшней располагался небольшой навес для дров, и на одном из крупных широких пней я и застала дядю Рея, выходя из конюшни. Он машинальным движением извлек из нагрудного кармана пачку своих любимых сигарет "Западные" (вообще-то он больше любил сигары, но курил их крайне редко — здесь, в Мак-Марри, они были настоящей роскошью) и, тут же засунув между зубами сигарету, принялся похлопывать себя по карманам в поисках зажигалки, но, не найдя таковой, положил сигарету обратно в пачку. Все это он делал автоматически, с неопределенным задумчивым выражением лица. На какой-то момент мне даже показалось, что он вообще не замечает моего присутствия, но это оказалось не так.
— Иди прогуляйся, Джинджер, пока погода не испортилась, — сказал он отстраненно.
Вместо того, чтобы уйти, я наоборот подошла к дяде Рею и присела рядом с ним на пень поменьше. Дядя ничего не сказал — ему было все равно.
— Этот Шв… Лошадь, — начала я, — откуда она у тебя?
Дядя равнодушно пожал плечами.
— Пришла, — просто ответил он.
— Как это пришла?! — удивилась я. Он, что, издевается? — Просто взяла и пришла? Дядя Рей! — Я легонько толкнула его в плечо, но он все по-прежнему смотрел куда-то вдаль. Проследив за его взглядом, я увидела, что он смотрел на далеко стоящий дуб, которому было уже, по меньшей мере, несколько сот лет. Дуб стоял холме с тех пор, как я себя помню. Но я никогда не ходила на тот холм, да и я не видела, чтобы кто-нибудь там был. Может, именно про этот холм говорил дядя, когда рассказывал про свое детство? Может, там умерла девочка, упавшая с качелей?
Я перевела взгляд на дядю, затем снова на холм… И застыла от удивления.
Дуб, еще несколько секунд назад спокойно себе стоявший на холме, исчез.