Понимая, что попала в ловушку, я глубоко вздохнула, и меня накрыла такая волна досады от бессилия, что я, преодолевая животный страх и предполагая, что вероятно мне пришел конец и терять мне было уже нечего, зло посмотрела на Барретта.
- Все равно я не буду больше тебя слушаться, - тихо прошептала я сквозь зубы, готовясь к боли.
Барретт, не обращая внимания на мою тираду, лишь медленно обошел кровать и, бросив спокойный взгляд на мою фигуру, внезапно направился к выходу.
Наблюдая, как он покидает мою комнату, я уже хотела облегченно вздохнуть, но как оказалось моя радость была поспешной - спустя минуту он вновь приближался ко мне все с той же невозмутимостью киборга, и на этот раз у него в руках я увидела кожаные ремни.
“Господи, он меня сейчас будет бить”, - зажмурилась я, но ничего не происходило.
Вместо этого я почувствовала его пальцы на своей щиколотке и резко открыла глаза.
Как иллюзионист, он быстро и профессионально прокрутил ремень и, сделав сложный морской узел с петлей, крепко его затянул вокруг моей лодыжки. Одним профессиональным движением пройдясь по ремню, второй конец он прикрепил мертвым узлом к решетке изножья. То же самое он повторил и со вторым ремнем, но я, пытаясь спрятать от него последнюю оставшуюся на воле конечность, дернулась в противоположную сторону, чем только вызвала боль в суставах - мы с Барреттом были в неравных положениях: без труда поймав мою ногу, он зафиксировал ее на тот же манер, и в следующую секунду я почувствовала себя распятой и совершенно беззащитной в своей наготе.
Барретт прошелся спокойным взглядом по моей фигуре, и наши взгляды встретились.
Рассматривая его черты, я пыталась найти в этих металлических глазах хоть какую-то эмоцию, пусть даже негативную - гнев от моего желания убежать, холодную ярость от моего неповиновения или хотя бы раздражение от моего сопротивления, но его глаза не отражали ничего, кроме спокойного равнодушия, отчего становилось почему-то еще больнее и невыносимее - даже своим сопротивлением и гневными словами в его адрес я так и не смогла достучаться до его эмоций. Слезы жгли глаза, и я, чтобы больше не видеть его безразличного лица и не показывать ему своей слабости, медленно опустила веки и отвернулась, чувствуя опустошенность и беспомощность. Спустя мгновение моя комната погрузилась в мрак, и я услышала, как Барретт закрыл за собой дверь на ключ, оставляя меня в черном вакууме полного одиночества.
Время потеряло счет.
Наручники больно впивались в кисти, ремни, словно чьи-то вязкие пальцы плотно держали мои щиколотки, и по моей коже гулял прохладный ветер, отчего хотелось, укутаться, будто он это делал без моего разрешения.
Почувствовав, что я могу хоть немного шевелить руками и ногами, я иногда меняла позицию, крутила немного корпусом, чтобы мои конечности не затекли окончательно, и это давало некоторое облегчение, правда ненадолго - спустя время мышцы начинали ныть с новой силой, а боль в суставах становилась невыносимой, словно их то сковывало ледяным холодом, то жгло каленым железом.
Но эта пытка тела была ничем по сравнению с болью сердца. Как только я вспоминала равнодушный взгляд Барретта и профессиональную методичность хирурга в его действиях, меня накрывало новой волной бессилия - да, он умел жестко подавить бунт и хладнокровно наказать. Теперь я со стопроцентной уверенностью могла сказать, что моя интуиция меня не подвела - поведи я себя еще враждебнее, нарвалась бы на еще большую агрессию, холодную и бездушную. Я не понимала, зачем я ему понадобилась, но с уверенностью могла сказать, что он меня отпустит только тогда, когда сам этого захочет, и будет подавлять мой бунт снова и снова, без пощады и милосердия.