Так вот оно что. Марина любила груши, а Морозов ее. Эту женщину.
– Надеюсь... – севшим голосом проговорила Морозова: ей срочно требовалось убедиться в отсутствии родства с типом напротив.
– Нет. У меня есть отец, – мрачно отрезал Градов. Смятение явно читалось на его лице, и Вероника подумала, что выглядит ничем не лучше. Но это не успокоило.
– Ты был у Корда? – Градов мотнул головой, Вероника убрала кулон, еще раз посмотрела на фрукты. – Я была в морге. Еще пересмотрела съемку с камеры. Не знаю, зачем отец пошел в «Роэл-Сити», но, думаю, пуля предназначалась ему, а не Марине. Клякса на кадре, – Вероника хорошо ее запомнила и прокручивала эпизод не один раз, снова и снова разбирая каждый сегмент картинки,– это женская рука, спустившая курок. Исподтишка. С той стороны, откуда нападения не ожидали.
Кирилл отвернулся, Вероника видела, как заходили жевалки на его лице. Разговор не клеился, да и не должен был. То, что хотелось узнать про кулон и связь между любовниками, Вероника узнала, оставаться тут больше не хотелось. Казалось, чем дольше она остается тут, тем больше ее затягивает бездна сомнений, лишающая отцовской любви.
– Договор еще в силе. Мне нужно вернуться за границу купола, я буду ждать тебя там. С информацией.
Градов не ответил, да и смысл было продолжать кивать друг другу, как болванчики? Веронике не хотелось напоминать мажору, что у нее, возможно, есть время только до утра. Если боги этого сраного мира сжалятся, – то еще лишние сутки, пока весь бюрократический штаб Трайбла перемелет ее имя и выплюнет в конторку головорезов, которым надлежит забрать денежки.
Через минуту Вероника скрылась в шахте вентиляции, стараясь не думать о том, что Градов до последней секунды следил за каждым ее движением. Не доверял?
Обратный путь Вероника решила проложить через квартиру отца. Наивно было полагать, что он прячется здесь – по заверениям полиции даже близко к зданию не подходил. Морозов мог затеряться где-то в городе, в пределах купола и или за ним. Скрыться на окраинах, конечно, куда легче. Но там и сгинуть не составит труда. Вынырнув из шахты вентиляции, Вероника даже не стала прятаться. В ее собственной комнате, казалось, все было по-прежнему – идеальная чистота, поддерживаемая роботом, все на своих местах. Спросил бы кто, как сейчас выглядит ее комната там, в Старом городе! Полумрак сглаживал впечатление от прикосновения к прошлому. Картина не оживала, а оставалась в памяти, тускнела, приобретала серый поблекший цвет, чтобы больше не причинять боли.
В гостиной оказалось не так чисто – кадки с грушевыми деревьями кто-то ломал с особой жестокостью, растоптанные цветущие ветки усыпали пол.
Шорох из соседней комнаты привлек внимание. Вероника ощутила легкий укол радости и недоверия – неужели отец пробрался-таки домой? Можно спросить обо всем... Покосившись на уничтоженный сад, Вероника поторопилась к кухне.
– Папа... – радость сползла с лица Вероники. В центре кухни стояла женщина. Высокая, красивая, чем-то смутно знакомая. Рыжая.
– Доченька, – широкая улыбка почти подкупала искренностью. Вероника застыла, не понимая, как себя вести с женщиной, которую она не видела больше полутора десятка лет. Сходство с портретом, который Вероника видела, имелось, и даже не отдаленное. Просто прошло много времени. Отец не менял код много лет, видимо, это и помогло матери войти.
– Милая, я так и знала, что ты придешь к папе, – она бросилась было к Веронике, но та отшатнулась.
– Ты меня боишься? – на глаза гостьи навернулись слезы, она будто и сама испугалась своего порыва.
Женщина прошла в сторону стола, и только теперь Вероника заметила там бутылку с алкоголем. Не дойдя пары шагов до спасительного напитка, женщина растерянно обернулась:
– Он наговорил тебе гадостей про меня?
Вероника молча приподняла бровь: разговаривать она опасалась, потому что голос ее мог дрогнуть, а самым страшным ей казалось потерять контроль над собой. Кто бы ни была эта женщина, как можно ей верить?
– Он говорил ей о тебе гадости, как ты не понимаешь? – подняв лицо к потолку пробормотала женщина.
– О нет, он не мог, ты же знаешь, нас вынудили. Мы любили друг друга, у нас была семья, – едва ли не рыдая, бормотала она сама себе в ответ, сжавшись в комок и приложив кулачок к губам.