Ничего не говорю, просто пялюсь с отвращением. Молчание пугает девчонку больше, чем угрозы, страх неизвестности он такой.
Эти окуляры, уродский пиджак, как у училки, на макушке вечная гулька. Блохе в таком прикиде только в цирке детей смешить. Совсем не под стать своей мамаше, та на пафосе, видел ее не только в видосе, где светит голой жопой и всем остальным.
—Златов! Отпусти Блохину, сейчас же. Что у вас происходит?!
Вот и препод по психологии личности или по психологии сознания, я плохо их помню, потому что на парах нечастый гость.
—Все нормально. Упала она, а я поднял, — деловито отряхиваю дрожащую блошку, даже подаю валяющуюся в ногах сумку. —Ведь так, ребята?
Все, конечно, кивают. Поверит ли препод Блохе, если сейчас начнет орать, что я хотел ее раздавить? Чтоб наверняка не визжала, помогая накинуть на плечо рюкзак, шепчу:
— Хоть слово и ты пожалеешь.
Блоха сжимает губы в тонкую полоску и трясет головой. Неясно, это девка преподу, что все норм или у нее тик такой? Она вообще себя дебильнуто ведет, когда теряется, вечно ржем с этого.
Препод тоже не вникает в жест:
— Все хорошо, Блохина? Тогда проходим на занятие.
И открывает кабинет.
— Блоха точно давно не нарывалась, надо ее прижать, — шипит Комар. Видно, слова девки прошлись по его самолюбию ледовым катком, кулаки вон сжимает, аж побелели.
— Разошлась ни то слово...— Назару вся эта сцена явно побоку, но он хмурится, когда глядит в экран своего сотового и даже слегка бледнеет.
—Все в порядке, бро? — сразу подмечаю эту перемену.
—Норм, вроде, — отмахивается Назар, но я-то вижу, что с другом какие-то нелады.
Мы заходим в кабинет и садимся позади Блохи и ее подружайки, красноволосой со́ски, единственной кто с ней общается в группе. Мы с Назаром сделали кажется все, чтоб Блохина была отбросом и не вызывала ни у кого желания познакомится поближе. Хотя девчонка и сама неплохо справлялась с вызовом к себе отвращения: некрасивая, нелюдимая и вечно с шокер фейсом, когда наше трио или как она говорит, «ДНО» рядом. А мы рядом всегда.
Блохина скукоживается под моим неотрывным взглядом, а Женька, ее подружайка, протягивает макбук...Блоха рада до коликов. Вот значит, кто спер, а на нас валила. Радуется она, правда, недолго или ноут сдох или бесит, что сверлю ее глазами. Вон как плечи опустила. Ее бы воля, залезла бы от меня под стол.
Кажется, в первый день я тоже сидел тут, тогда, когда узнал, что Блоха дочь шлюшки. Я сначала не вник, как реагировать, верней даже злости не почуял. Мы ничего не предприняли с Назаром, кроме того , что проследили за ней...Не специально, как-то так вышло. Она, как оказалось , как раз шла на встречу к мамашке в ближайшее кафе.
Начало сентября было еще жарким и даже душным, но Блоха куталась в куртку, зато маманя светила сиськами в открытой кофточке в облипон и жопкой в короткой юбке. Блоху, случайно не удочерили?
Обнялись, меня аж затошнило. Мы, не сговариваясь, притормозили с Назаром и зависли за кустами. Листва еще не опала и лезла в нос и глаза, зато отлично скрывала нас от цели.
Назар стоял и мял ветку с потускневшим взглядом.
— Да, это она точно,— проговорил, сравнивая фото в телефоне.
Не завидую другу, для меня все хреновое из-за этой бабы закончилась, а для него только началось.
Красивая, сука. На какую ни будь голливудскую актриску похожа, Уля, видно, в батю пошла. Как я не замечал Дарью Васильевну в школе? Такую ведь хер не заметишь. Правда, где мне с ней пересекаться? У нас другой физик был. Но Рыжий, еще тогда ее фотки пролистывал и приставлял башку к чужому, голому телу. Комар, реально шизик и дрочер.
Ульяна...ее вообще не помню, хоть учились вместе, вот даже мельком не замечал, наверное, не высовывала носа из учебников и жила в библиотеке.
Белокурые волосы модно пострижены, фигура атас, и улыбка тридцать два зуба — вот она счастливая училка-шлюшка. Блоха ловит с открытым ртом каждое ее слово. Ей рил пофиг, что матушка разрушает семьи и собственную, между прочим, тоже? В глазах любовь и уважение, а потом мать дарит Блохе сережки...
—Сука. Отец ей их подарил, знал бы ты, сколько стоят. Как часть нашей квартиры, которую он отобрал.
Назар отворачивается, и мы молча уходим. Что пялится на идиллию?
— Жизнь ее дочурки не изменилась, херово только нам,— шепчу задумчиво.
— Мы в аду,— кивает Назар и сплевывает.
— Так пусть побудет в нашей шкуре? Устроим ей чернуху?