…Белла впервые услышала, как Эдвард играет на пианино, на следующий день после выписки.
Эсми пригласила девушку домой в честь наступающего Рождества, а Элис с Розали подобрали что-то (по всей видимости очень красивое, потому что иначе они не могли), и каким бы ни было плохое предчувствие Беллы, отказать она не могла — уж точно не в её положении. Она подозревала, что её и вкусы девушек Каллен несколько отличались: у неё просто не было времени и возможности полюбить дорогие и элегантные вещи в прошлом, даже после того, как она получила деньги родителей, из-за обыкновенной ненадобности, они же, в свою очередь, были лично этим оскорблены.
— Ты не можешь отмечать Рождество в этом. Я выкраду тебя из машины и запрячу в кабинете миссис Фрис, в таком случае, — Элис была непреклонна, когда Белла достала единственное ею любимое платье, из всех тех, что они с миссис Каллен купили прежде.
— Эсми замечательная женщина, но её вкусы немного противоречат… эм, современности, — Розали кинула что-то на кровать и после, судя по голым ногам выше колена и едва прикрытым, по ощущениям, бёдрам, этот день предстоял быть очень неловким.
Хотя, ей не привыкать.
…Настолько прекрасные звуки она не слышала даже во время второго испытания, когда русалочья песнь заиграла под водой тысячью флейтами. Кажется в уголках её глаз даже появились капельки слёз, но Эдвард тактично промолчал, позволяя Белле быстро их смахнуть — она перестала носить тёмные очки с того дня, как прогуливаясь по улочкам Форкса под руку с Эдвардом, он сказал, что у неё очень красивые глаза.
— Они должны быть светлее и более… зелёными, — смутилась тогда Поттер.
— Они чудесны, а тёмными очками ты только мешаешь остальным в этом убедиться.
Эсми ушла на кухню, из которой шёл аппетитный запах чего-то мясного, Джаспер с Эмметом спорили о каком-то матче у красиво украшенной ёлки, а Элис с Розали упорхнули наверх, одному Мерлину известно зачем. Белла всё стояла рядом с пианино, пока — она уверена — Эдвард продолжал играть.
А Эдвард… Он ненавидел себя всё больше. Он не мог понять Поттер и объяснить себе в полной мере тех чувств, что испытывал к ней. Зная девушку совсем ничего, он, умудряясь пойти против всех своих мыслимых принципов, вёл себя совершенно глупо и неопределённо по отношению к ней. Сначала он пообещал себе перестать с ней общаться, а затем, поддавшись странному желанию и поставив девушку в ужасное, для неё самой, положение, уже не мог не быть рядом. Он видел шрамы, что были по всей её спине и рукам, что тонкой линией уходили под изгиб ключиц и продолжались вдоль бёдер. Он знал, что иногда глубоко ночью она просыпается и вскрикивает, и что она каждый раз вздрагивает, когда её трогают.
Он видел то, что не могла видеть она и понимал, что в её жизни есть слишком много ему неизвестного. Того, что он всей душой хотел узнать и понимал, что не имеет на это права. Она рассказала ему совсем немного, и боль, что звучала в её голосе, когда она говорила о своих родителях, друзьях и людях, которых оставила в Англии, ранила его тоже.
Он ненавидел себя за бумажку, которая лежала в его кармане — бумажку, что под такой строгий и осуждающий взгляд, выписал по его просьбе доктор Каллен.
Он ненавидел себя за то, что вместо того, чтобы послушать голос разума и не позволить Белле уехать туда, где её наверняка ждёт погибель, он действует сердцем, которое шепчет ему помочь той, которую он так… Жалел.
«Да, жалел. Конечно же это жалость, » — лишь оставалось верить ему.
«Билет в один конец, » — усмехнулся со странным комом в горле Эдвард, — «Так себе подарок, должно быть».
И тем не менее девушка радостно вскрикнула и бросилась обнимать его, когда получила её, выведенную каллиграфическим подчерком врача, бумажку о необходимости перевести подопечную в более мягкий (хах, ну да) климат Англии, и роспись мистера и миссис Дурсль ниже.
— Ты не представляешь, как это для меня важно, — Белла смотрела туда, где по её мнению, были глаза собеседника, и её сердце в радостном ритме заходилось каждый раз, когда голову посещала мысль о доме.
— Когда ты планируешь ехать? — обеспокоенность?
Ей стало подозрительно приятно, слыша это, пусть капелька вины и укоренилась где-то на краю сознания.
— Я думаю, пару недель хватит, чтобы привести в порядок все дела.
Одно дело. Лишь одна (как она искренне верила) причина удерживала её здесь. Магия. Она ощущала её присутствие все эти дни, но пёрышко, которое она с таким упорством пыталась поднять в больнице, так и не взлетело.
***
— Да чёрт! — подушка полетела в стену под гнётом злой и разочарованной Поттер.
Была очередная глубокая ночь. На этот раз Белла была уверена, что Дурсли не придут к ней, даже если она их разбудит — всё ещё свежо в их памяти было свидание с полицейскими. Для таких щепетильных и зависимых от общественного мнения людей, как Дурсли, это было трагедией. Да и в последнее время они слишком часто стали ссориться с Дадли, Белла не хотела знать причину, но ещё никогда в своей жизни она не слышала, чтобы на парня так сильно кричали. Жаль конечно от этого ей его всё-равно не стало (она слишком хорошо помнила его злостную ухмылку, когда на втором курсе он заимел привычку над ней издеваться), но вызвало определённые подозрения так точно.
— Что я делаю не так?! — она обессиленно рухнула на кровать, пряча палочку и лицо под подушкой.
Гермиона как-то раз очень разозлилась на Поттер из-за нетерпеливости второй. Грейнджер уже тогда славилась умнейшей волшебницей на курсе, и естественно была первой кандидаткой в помощницы, чтобы поднатаскать Беллу к турниру, в котором та была вынуждена принять участие. Девушка до сих пор уверена, что выиграла в нём только из-за помощи подруги, которая вопреки всем своим срывам и некомпетентности ученицы, сумела вдолбить в её голову больше, чем любой учитель по ЗОТИ когда-либо. На пятом курсе именно нетерпеливость Беллы и её стойкое желание помочь всем и вся, погиб Сириус, и именно Гермиона вытащила Поттер из депрессии, залечивая дыру в сердце, что образовалась в тот год.
Ей так нужна была Гермиона рядом. Она бы наверняка смогла направить девушку в нужную сторону, заглянуть глубоко внутрь и понять, что именно ей мешает.
Но её не было здесь, не могло быть, а Белла, которая потеряла так много времени, более ждать не могла.
Сны. Они вернулись к ней: те странные сны, связывающие её с Волан де Мортом, те сны, которые она так ненавидела и которые Гермиона так сильно молила её перестать видеть. Они головной болью и недосыпом ложились на неё после очередного уничтоженного — Белла почувствовала это так отчётливо, что сомнений не было — крестража, медальона, который её друзья, должно быть, всё-таки нашли.
После того, как их осталось всего три, во сне к ней пришла очередная зацепка: Хогвартс, и прекрасная в своём тонком шёлковом платье Кандида Когтевран.
Хотя бы из-за этого знания, она должна была вернуться.
— Можешь купить мне билет на завтра? — на следующее утро наконец спросила она то, что Каллен так боялся услышать всё это время.
***
— Это очень сомнительно, — Белла опёрлась руками на плечи парня, плавно вышагивая по замысловатым узорам ковровых полов гостиной.
— У тебя отлично получается, — спокойный голос Эдварда несколько успокаивал.
— Не ври, я чувствую себя огромной каракатицей, — ведомая его рукой, под тихий смешок, она всё-таки покружилась вокруг своей оси.
— Ты портишь момент.
— О, правда? То есть когда я в десятый раз наступила тебе на ногу, момент ни разу не был испорчен.
Тихий и плавный голос, раздавшийся из колонки, наступающие сумерки и едва слышные перешёптывания, исходившие из кухни.
— Если бы ты не вскрикивала каждый раз, когда что-то идёт не так, я бы даже не заметил. Ауч! Это хотя бы было очень мило, а вот твои тычки — нет.
Белла закатила глаза и в последний раз сделала несколько шагов в сторону, оборачиваясь: