Она ударила снова. И снова. Подушка, мягкая и пушистая, не причиняла боли, но Глеб, защищаясь, попытался перехватить её руку.
— Золотова, прекрати! — крикнул он, смеясь.
— Не прекращу! — она наносила удар за ударом, и её смех смешивался с его, и в этой дурацкой подушечной битве было что-то такое, от чего все тревоги и страхи отступали, становясь маленькими и незначительными.
Он наконец поймал её за запястье, выхватил подушку и, обхватив за талию, притянул к себе. Она оказалась сверху, сидя на нём, и её руки, только что такие воинственные, замерли на его груди.
Они смотрели друг на друга.
Его глаза — тёмные, глубокие, в которых отражался свет из окна, и её — голубые, как небо над лесом, с лёгкими искорками, которые он видел впервые. Их лица были в считанных миллиметрах друг от друга, и Ева чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, такое же сбивчивое, как её собственное. Она видела каждую его ресницу, каждую чёрточку, каждую родинку, которую раньше не замечала. И в этом взгляде, в этом молчании, в этом бесконечном мгновении было что-то, от чего у неё замерло сердце.
Он потянулся к ней. Она видела, как его глаза скользнули по её лицу, остановились на губах, как он наклонился, сокращая расстояние, и её веки дрогнули, готовые закрыться...
— Глеб! — она резко отпрянула, схватив с прикроватной тумбы брошюру, которую заметила краем глаза, и ловко, будто занималась этим всю жизнь, слезла с него.
— Что? — он растерянно моргнул, и в его глазах, только что таких тёплых, появилось недоумение.
— Смотри! — она поднесла брошюру к его лицу, и её улыбка была широкой, почти детской. — Здесь есть конюшня! Не зря на воротах были кованые лошадки! Тут есть конюшня, Глеб! Давай сходим?
— Прямо сейчас? — он всё ещё не пришёл в себя.
— Да, а когда ещё? — она уже вскочила с кровати, и её глаза горели. — Вечером будет какое-то дурацкое мероприятие, а на следующие два дня, возможно, тоже запланирована какая-то супербогемная программа. А я хочу к лошадкам. Ну пожалуйста.
Она сложила руки на груди, как ребёнок, который просит игрушку, и посмотрела на него теми самыми щенячьими глазами, от которых невозможно было отказаться. Глеб смотрел на неё и не узнавал. Эта девушка, которая только что сражалась с ним подушками, которая улыбалась так, будто завтра не существует, которая стояла перед ним в лёгком топе и растрёпанных волосах, была совсем не похожа на ту Еву, которую он знал. Ту, которая всегда была серьёзной, сосредоточенной, которая таскала мешки с комбикормом и чистила денники, которая не позволяла себе слабости.
— Когда ты успела стать такой капризной? — усмехнулся он, садясь на кровати. — Ты работаешь на двух работах, каждый день ухаживаешь за четырьмя лошадьми и младшим братом. Ты — самая сильная девушка, которую я знаю. И сегодня ты всё утро ведёшь себя как ребёнок.
Он сказал это так естественно, так просто, что Ева замерла. Она смотрела на него, и его слова звучали в её голове снова и снова. «Самая сильная девушка, которую я знаю». Никто никогда не говорил ей этого. Никто не замечал. Она всегда была сильной — потому что нужно было. Потому что некому было быть сильным за неё. Но чтобы кто-то увидел это, назвал, признал... Она не знала, что на это ответить.
И ещё — он был прав. Рядом с ним она превращалась в капризную девочку, которая хочет, чтобы её желания исполнялись. И ей нравилось это чувство. Она не могла позволить себе этого в своей привычной жизни — там, где нужно было думать о дедушке, о Сёме, о лошадях, о счетах, о пекарне. Но здесь, с ним, она могла быть просто собой. Той Евой, которая смеётся, шутит, дурачится и не боится показаться слабой.
— Это ты меня разбаловал, Смирнов! — сказала она, и в её голосе появилась та самая лёгкость, которая сводила его с ума.
— Я? — он засмеялся, и его смех был таким искренним, что она невольно улыбнулась в ответ.
— А кто ещё? — она подошла ближе и начала загибать пальцы. — Помогал мне чистить денники, спас меня от ежа в комнате, освободил зайца из капкана. Так что да, это ты виноват! Приучил меня к своему вниманию, теперь терпи.
Она сказала это быстро, не задумываясь, и только когда слова вылетели, поняла, что сказала. И будто испугалась их. Он тоже задумался. Они действительно стали ближе за это время. Намного ближе. И это пугало и будоражило одновременно. Раньше он не позволял такого ни одной девушке. А она раньше не подпускала к себе парней так близко. Так что же изменилось?
Глеб очнулся первым.
— Окей, — он поднялся с кровати, и его голос снова стал привычным, спокойным, почти деловым. — Раз уж я сам виноват..., — он уже подошёл к двери и обернулся на неё, — Так ты идёшь или нет?