— А он что, кольцо не заметил? — Глеб говорил спокойно, но Ева слышала в его голосе то, чего он не хотел показывать. — Флиртовал с тобой всё время. Это что, входит в его обязанности?
— Перестань, — она засмеялась. — Мне кажется, он просто хороший человек.
— Хороший? — Глеб остановился и повернулся к ней. — Что это вообще значит?
— Смирнов, — она смотрела на него, и её улыбка стала шире, — ты что, ревнуешь?
— Нет, — ответил он слишком быстро.
— Это похоже на ревность.
— Это похоже на то, что этот качок-переросток чаевых точно не получит, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — И вообще, почему ты меня хорошим не называешь? Вообще-то, я добровольно согласился пойти с тобой на эти унижения конём-Буцефалом, и кровать тебе уступил.
— Серьёзно? — она подошла ближе, и её голос стал тише, почти шёпотом. — То есть для того, чтобы ты уступил мне кровать, тренеру нужно было всего лишь пару раз мне улыбнуться?
— Пару раз? — он скрестил руки на груди. — Да у него рот не закрывался.
— Смирнов! — она рассмеялась, и её смех, звонкий, счастливый, разнёсся по аллее.
Он смотрел на неё — на её смеющееся лицо, на растрёпанные волосы, на глаза, в которых отражалось небо, — и не мог злиться. Не мог. Даже когда этот дурацкий берейтор строил ей глазки. Даже когда она дразнила его. Даже когда она была такой... недосягаемой.
— Ладно, — сказал он, беря себя в руки. — Пошли. Нам ещё терпеть мою семью на каком-то мероприятии.
Она хотела ответить, но в этот момент из-за поворота вышла Тина — лёгкая, воздушная, в длинном шёлковом платье и с идеальной укладкой, которая, казалось, не пострадала даже после прогулки по парку.
— Вот вы где! — воскликнула она, подходя к ним. — А я вас обыскалась. Ева, милая, идём со мной. Сергей с Виктором ушли обсуждать дела, так что у нас есть пара часов, чтобы подготовиться к вечеру.
— Но... — начала Ева, оглядываясь на Глеба.
— Не спорь, — Тина уже взяла её под руку. — У меня есть потрясающее платье, которое тебе обязательно подойдёт. Идём, идём.
Она увлекла Еву за собой, и та, обернувшись, послала Глебу отчаянный взгляд — «спаси меня». Он только пожал плечами, развёл руками и усмехнулся. Что он мог сделать? Его мать, когда что-то задумывала, была неудержима.
— Не переживай, — крикнул он вслед. — Я приду за тобой! Через пару часов!
— Лучше пришли спасательную группу! — донеслось в ответ, и её голос, полный отчаяния и смеха, растворился в шуме листвы.
Глеб стоял на аллее, смотрел, как они уходят — две женщины, такие разные, но такие похожие в своей неудержимости, — и улыбался. Солнце светило, птицы щебетали, и где-то вдалеке, в конюшне, фыркнул Буцефал, напоминая о себе. Ему было хорошо. Странно, непривычно, но хорошо.
Он повернулся и пошёл к шале, оставляя за спиной аллею, конюшню, ревность и все тревоги этого утра. Впереди был вечер. Мероприятие. Родители. Брат. И она — которая, уходя, обернулась и послала ему тот самый взгляд, от которого у него перехватывало дыхание.
Он шёл и улыбался, и в этой улыбке было что-то новое, то, чего он никогда не чувствовал раньше. Что-то, что он не смел назвать. Но оно было. И оно росло.
Глава 27
Ванная в шале оказалась маленькой, но уютной — с окном, выходящим в лес, и старой чугунной ванной на львиных лапах. Ева наполнила её горячей водой, добавила гель с запахом лаванды, который оставила для неё Тина, и погрузилась в пену с головой, чувствуя, как уходит напряжение этого бесконечного дня. Пар клубился над водой, запотевшее окно скрывало зелёный лес, и мир за его пределами казался далёким, почти нереальным.
Она закрыла глаза и позволила себе не думать. Не думать о том, как Глеб смотрел на неё сегодня — в конюшне, в беседке, в домике, когда она сидела на нём сверху. Не думать о том, как его рука лежала на её талии, когда они шли по аллее. Не думать о том, как он сказал, что она — самая сильная девушка, которую он знает. Просто лежать, чувствуя, как тёплая вода обнимает её тело, и слушать, как за стенкой Тина раскладывает вещи и что-то напевает себе под нос.
— Ева, милая, ты скоро? — раздался её голос, и Ева открыла глаза.
— Да, сейчас.
Она вылезла из ванны, закуталась в пушистый халат, который висел на двери, и вышла в комнату. Тина уже разложила на кровати несколько платьев — все вечерние, все дорогие, все невероятно красивые. Она стояла перед ними, задумчиво приложив палец к губам, и, увидев Еву, просияла.
— Ах, какая ты свежая! — воскликнула она, подходя ближе и поправляя выбившуюся прядь. — Иди сюда, я уже почти всё выбрала.