Ева послушно села на стул перед зеркалом, и Тина принялась за её волосы. Расчёска скользила по влажным прядям, разделяя их, укладывая, и руки у Тины были такими лёгкими, такими умелыми, что Ева невольно расслабилась.
— У тебя прекрасные волосы, — сказала Тина, собирая их в высокую причёску. — Мягкие, живые. У меня такие же были в молодости.
— У вас и сейчас прекрасные волосы, — сказала Ева.
— Да, но... — Тина замолчала, и в этом молчании было что-то грустное. — Но всё равно не такие.
Она закончила с головой, и Ева увидела в зеркале своё отражение. Волосы были собраны на затылке в элегантную свободную причёску, открывая длинную шею, и несколько тонких прядей, выбившихся нарочно, обрамляли лицо. Она выглядела старше. И красивее.
— Платье, — Тина подошла к кровати и взяла в руки одно из них — изумрудное, шелковое, с открытыми плечами и струящейся юбкой. — Это твоё.
— Оно слишком дорогое, — возразила Ева, но Тина уже помогала ей надеть его.
Платье село идеально, будто было сшито специально для неё. Изумрудный цвет подчёркивал её глаза, делая их ярче, а открытые плечи добавляли образу чего-то античного, почти статуарного.
— А теперь украшения, — Тина открыла шкатулку, которую принесла с собой, и достала колье и серьги с изумрудами. — Это мои. Я хочу, чтобы ты надела их.
— Тина, не надо, — Ева попятилась. — Это слишком... Я не могу.
— Можешь, — Тина подошла к ней и сама застегнула колье на её шее. — Сергей дарит мне много украшений. Очень много. Но знаешь, в чём разница?
Ева молчала, боясь пошевелиться.
— В молодости, когда я была юной и красивой, как ты, он подбирал мне комплекты с душой, — голос Тины стал тише, почти шёпотом. — Он ездил по ювелирным магазинам, советовался с продавцами, выбирал то, что подчеркнёт мои глаза, мои волосы, мою улыбку. А теперь... — она вздохнула. — Теперь это происходит механически. Праздник — подарок. Извинения, что поздно пришёл — подарок. Желание меня задобрить — подарок. Он не делает мне сюрпризов просто так. Только когда это выгодно ему.
Она посмотрела на себя в зеркало, и Ева увидела в её глазах ту самую грусть, которую она сама иногда чувствовала, когда думала о дедушке, о бабушке, о том, как быстро проходит время.
— Но сегодня, — Тина улыбнулась, и её лицо снова стало светлым, — сегодня я хочу, чтобы эти украшения порадовали кого-то ещё. Надень их, Ева. Пожалуйста.
Ева кивнула. Что она могла ответить?
Тина отошла на шаг, оглядела её, и в её глазах появилось что-то тёплое, почти материнское.
— Ты сегодня на завтраке была просто неотразимой, — сказала она. — Дерзкая, целеустремлённая, не позволяющая дать себя в обиду. Я смотрела на тебя и вспоминала себя.
— Спасибо, — тихо сказала Ева.
— И знаешь, — Тина подошла ближе, поправляя серьгу, — я видела, как Глеб смотрел на тебя. Как он смотрел на тебя сегодня, когда ты отвечала на их нападки. С восхищением. С гордостью. Как ещё никогда не смотрел ни на одну девушку.
— А на Марго? — вырвалось у Евы, и она тут же пожалела.
Тина слегка замялась. Всего на секунду, но Ева заметила. И это молчание было громче любых слов.
— Марго... — начала было Тина, но в этот момент в дверь постучали.
Она открыла. На пороге стоял Глеб — в чёрном костюме, с идеально уложенными волосами, с тем самым выражением лица, которое Ева видела на нём в день их первой встречи. Но что-то изменилось. Что-то в его глазах, в том, как он смотрел на неё, было другим.
— Глебушка, как хорошо, что ты пришёл! — Тина всплеснула руками. — Проводи свою невесту до ресторана, а я пойду найду твоего отца.
Она улыбнулась, чмокнула Глеба в щёку и выпорхнула из шале, оставив их наедине.
Глеб закрыл дверь, повернулся и замер.
Ева стояла у зеркала, и в свете ламп её платье переливалось, как драгоценность. Изумрудный шёлк облегал её фигуру, открывая плечи и ключицы, на которых блестело колье. Волосы, собранные в высокую причёску, делали её шею ещё длиннее, ещё изящнее. Она была красивой. Нет, не так. Она была прекрасной. Как картина, как музыка, как что-то, что невозможно описать словами.
— Ты выглядишь прекрасно, — сказал он, и голос его прозвучал хрипловато.
— Это всё благодаря твоей маме, — Ева отвела глаза, поправляя складку на платье. — Она очень милая.
— Да, — он всё ещё смотрел на неё. — Милая.
Они стояли друг напротив друга, и в этой тишине было что-то, что нельзя было назвать словами. Что-то, что росло между ними с каждым днём, с каждым разговором, с каждым взглядом.
— Пора, — сказал он, протягивая руку.
Она вложила свою ладонь в его, и они вышли.