— Я знаю, — ответил Глеб, и его голос был спокойным, но в нём слышалась гордость.
— Глеб, — Ева повернулась к нему, и её глаза сияли. Она сказала тихо, чтобы слышал только он. — Представляешь, инвесторы согласились прийти к нам на ярмарку и посмотреть, как поживает конный клуб!
Она была так рада, так искренне счастлива, что Глеб невольно улыбнулся.
— Ты умница, — сказал он, наклоняясь и невесомо целуя её в висок. Это было так естественно, так правильно, что Ева на секунду забыла, что они играют.
В этот момент заиграла медленная музыка. Инвесторы, переглянувшись, начали уговаривать их станцевать.
— Давайте, давайте, — сказала женщина, улыбаясь. — Жених и невеста должны исполнить медленный танец.
— Простите, мы не... — начала Ева, но Глеб уже взял её за руку.
— Идём, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего она не смогла отказаться.
Они вышли на танцпол. Сначала было неловко — их руки не знали, куда деться, их тела не привыкли к такой близости. Но музыка, медленная, тягучая, обволакивала их, и постепенно неловкость ушла, сменившись чем-то другим. Чем-то, что не нуждалось в словах.
Глеб держал её за талию, она положила руки ему на плечи, и они кружились в медленном танце, глядя друг другу в глаза. Свечи отражались в её изумрудных серьгах, в её глазах, в её улыбке, и он не мог отвести взгляд.
— Я не верю, что я смогла уговорить их, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Теперь они знают, что наш клуб не умирает. Что на его месте не обязательно строить отель. Что можно оставить всё, как есть.
— Ты их очаровала, — ответил он. — Ты всех очаровываешь.
— Осталось только убедить в том же самом твоего отца, — она вздохнула.
— Это я возьму на себя, — он сжал её руку. — Я же обещал.
Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел. Благодарность? Нежность? Он не знал. Но это что-то заставило его сердце биться чаще.
— Спасибо тебе, — сказал он, и это слово вырвалось само, без его ведома.
— За что? — удивилась она.
— За то, что изменила мою жизнь, — ответил он, и в его голосе не было привычной наглости, только искренность.
Ева молчала. Она смотрела на него, и в её глазах отражался свет свечей, и она была такой красивой, такой недосягаемой, что он забыл, как дышать.
Музыка закончилась, но они не отпускали друг друга. Стояли, сжимая руки, глядя в глаза, и время для них остановилось.
— Горько! — крикнул кто-то из гостей.
Ева засмущалась, её щёки залились краской, и она прошептала, почти не размыкая губ:
— Нет. Не смей.
— Иначе нам никто не поверит, — так же тихо ответил он, и в его глазах плясали чертики.
Он наклонился. Она не отстранилась. Её ресницы дрогнули, и она закрыла глаза.
Их губы встретились.
Поцелуй был нежным, почти невесомым, но в нём было столько всего, что нельзя было выразить словами. Благодарность. Страх. Надежда. И что-то ещё, чему они оба не давали имени.
Где-то зааплодировали. Тина, стоявшая в стороне, вытирала слезу.
— Какая милая пара, — сказала она.
— Да, — ответил Сергей, и его голос был спокойным, но в нём слышалось что-то, чего Тина не могла понять. — Очень.
Он смотрел на сына и на девушку, которая только что влезла в его дела, перетянула инвесторов на свою сторону и заставила его старшего сына, всегда такого правильного, выступить против него. Эта бойкая девчонка сначала вызывала в нём интерес, потом что-то похожее на уважение, но сегодня она начала вызывать раздражение. И то, как Глеб ей потакал, тоже ему не нравилось.
Но он молчал. Только сжал бокал так, что побелели костяшки.
--
После танца Ева стала другой. Она улыбалась, разговаривала с гостями, благодарила за комплименты, но Глеб чувствовал — что-то изменилось. Она избегала его взгляда. Когда он пытался подойти, она находила себе занятие — то с кем-то заговаривала, то поправляла платье, то пила вино.
— Ева, — позвал он, когда она в очередной раз попыталась скрыться.
— Мне нужно на воздух, — сказала она, не глядя на него. — Здесь душно.
И выбежала из ресторана, как Золушка, которая боялась, что часы пробьют полночь. Глеб закрыл глаза. Ей нужно на воздух. Здесь душно. Прямо здесь. На открытой террасе, где они стояли.
Она отошла подальше, в тень, скрываясь от фонарей. Здесь пахло ночной свежестью и мокрой травой, и тишина была такой густой, что можно было разрезать ножом. Она прислонилась к стволу старого дуба, закрыла глаза и попыталась успокоиться.
Поцелуй. Она думала о нём. О том, как его губы коснулись её губ, как его рука сжала её талию, как он смотрел на неё перед тем, как наклониться. Это было не понарошку. Она знала. И это пугало её больше, чем любой пожар.