— Ну, ту, где твоя невеста работала текила-гёрл. Ты ведь тогда в неё сразу и влюбился?
— Я влюбился, когда она ударила тебя по лицу, — усмехнулся Глеб.
— Она у тебя горячая. Я бы тоже влюбился, — Валера подмигнул. — Если бы ты меня вслед за ней не ударил.
— Эй, Ланнистер, ты про мою невесту говоришь, — предупредил Глеб, — Новый синяк захотел?
— Я же сказал «бы», — парировал Валера, — но у меня Марго есть.
— Фу, хватит уже о вашем инцесте, — скривился Глеб.
— Да мы сводные! — возмутился Валера, и они оба рассмеялись.
Они вспоминали старые тусовки, общих знакомых, девчонок, которые тогда казались им самыми красивыми в мире, и дурацкие выходки, за которые сейчас было стыдно. Время летело незаметно, и текила делала своё дело — мир становился мягче, границы — размытее, а проблемы — мельче.
Когда стадия весёлого угара закончилась, наступило время для пьяных душевных разговоров. Валера, раскрасневшийся и расслабленный, начал рассказывать о Марго. О том, как они впервые поцеловались в машине после вечеринки, как он боялся, что кто-то узнает, как она запретила ему рассказывать кому бы то ни было.
— Она боится, — говорил Валера, глядя в свой стакан. — Боится, что отец узнает. Что друзья узнают. Что все узнают. А я... я устал прятаться.
— Тогда не прячься, — пожал плечами Глеб.
— Легко тебе говорить, — Валера усмехнулся. — Ты свою девушку на руках носишь, при всех обнимаешься, целуешься. А мне приходится встречаться с Марго в подсобках и на задних сиденьях машин, как любовнику.
— Вы и есть любовники, — усмехнулся Глеб.
— Иди ты, — Валера допил остатки текилы. — Лучше расскажи, как у вас с Евой? Ты правда решил попрощаться с холостяцкой жизнью?
Глеб замолчал. Он смотрел в свой стакан, на дне которого отражался тусклый свет ламп, и думал о том, что сказать. Что она — самая упрямая девушка, которую он знает? Что она не боится его отца, не боится Марго, не боится выглядеть глупо? Что она спит с плюшевыми игрушками и пахнет полевыми цветами, даже когда чистит конюшню?
— Она другая, — сказал он наконец. — Не такая, как все.
— Это я заметил, — кивнул Валера. — Она на тебя смотрит не так, как другие.
— Как?
— Как на человека. Не на кошелёк, не на фамилию. А на тебя.
Глеб молчал. Слова Валеры задели что-то внутри, что-то, что он пытался не замечать. Как она смотрит на него. Как улыбается. Как говорит «Смирнов» — не как оскорбление, а как имя. Как недавно, в лесу, когда они выпускали ежа, она смеялась, и её смех был таким счастливым, таким свободным, что он забыл, где находится.
— Я, кажется, влип, — сказал он, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить.
— Влип? — Валера поднял бровь. — Что, жениться передумал?
Глеб не ответил. Только допил текилу и покачал головой.
— Или наоборот. Ты в неё так сильно влюбился? — сказал Валера, и в его голосе слышалось удивление. — Глеб Смирнов, который никогда не верил в любовь, влюбился в девчонку с фермы.
— Заткнись, — сказал Глеб, но в его голосе не было злости.
— Это же круто, чувак, — Валера улыбнулся. — Значит, не я один такой идиот.
Они помолчали. Потом Глеб поднялся, покачиваясь.
— Пойду я, — сказал он. — А то Ева меня убьёт. Мы на ужин опаздываем.
— Да, — Валера тоже встал, и его походка была не слишком твёрдой. — И Марго меня убьёт, если узнает, что я тебе рассказал.
— Не узнает, — Глеб хлопнул его по плечу. — Можешь не париться.
— Ты вообще сегодня удивительный, — Валера покачал головой. — Я думал, ты врежешь мне.
— Успею, — усмехнулся Глеб. — Если ещё раз узнаю, что ты лапаешь мою невесту на вечеринках.
— Договорились, — Валера улыбнулся.
Они вышли из бара, и ночной воздух, прохладный, пахнущий хвоей и рекой, ударил в голову, заставляя мир покачнуться. Глеб постоял секунду, привыкая, потом кивнул Валере и пошёл к своему шале.
Он шёл, и мысли его были пьяными, скачущими, как зайцы в лесу. Он думал о Еве. О том, как она смотрела на него сегодня утром — испуганно, растерянно, когда он пытался поговорить о поцелуе. О том, как сказала: «Это была просто игра». И о том, что она врала. Он знал, что врала. Но почему — не понимал.
Он подошёл к шале, тихо открыл дверь, стараясь не шуметь. В комнате было темно. На диване, укрывшись пледом, спала Ева. Её дыхание было ровным, спокойным, и в лунном свете, который пробивался сквозь занавески, она казалась почти нереальной — как картина, которую нельзя трогать.
Глеб попытался пройти на цыпочках к кровати, но его ноги, пьяные и непослушные, зацепились за ножку стола. Раздался звон — две маленькие вазы, стоявшие на краю, полетели на пол.