— Да это же та ненормальная из клуба, она ещё тут раньше за баром стояла! — воскликнул один из них.
Парни наконец узнали её, и, ругаясь и обещая вернуться, выбежали из амбара, Глеб стоял посреди разгромленного зала, тяжело дыша. На его брови была кровь, костяшки пальцев — разбиты. Ева тоже продолжала стоять на месте.
— Идём, — сказала он, беря Еву за руку и аккуратно забирая из её рук остатки бутылки, чтобы она не поранилась. — Ты умница. Идём отсюда.
--
Сарай был тихим и тёмным, только луна светила в маленькое окошко, освещая тюки сена и старый деревянный стол, на котором Ева разложила аптечку. Она обрабатывала его раны — аккуратно, нежно, боясь причинить боль.
— Если честно, я думал, они тебя побьют! — раздался голос Сёмы, который каким-то чудом оказался здесь и теперь сидел на тюке сена, болтая ногами.
— О, ну спасибо, — усмехнулся Глеб, и его усмешка вышла кривой — из-за разбитой губы.
— Ты сильный, но эти парни наглухо отбитые! — Сёма говорил с таким жаром, будто сам участвовал в драке. — Они только и делают, что устраивают драки.
— Ты-то откуда знаешь? — спросила Ева, не поднимая головы.
— У Вовки брат рассказывал, — пояснил Сёма. — Ему от них постоянно попадает, он из-за этого в бар перестал ходить. Но ты молодец, что наподдал им! Будут знать, что есть кто-то, кто их не боится.
— Сёма, — раздался из дома голос дедушки, — иди спать!
— Всё, меня зовут, — Сёма спрыгнул с тюка. — Глеб, ты на ярмарку приедешь?
— Приеду, — ответил Глеб, и в его голосе была такая уверенность, что Сёма, довольно кивнув, выбежал из сарая.
Они остались одни. Ева стояла рядом, прижимая к его брови ватку, смоченную перекисью, и смотрела на него с такой нежностью, что у него перехватывало дыхание.
— Спасибо, что заступился, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это было лучшее свидание.
— Ты издеваешься? — он усмехнулся. — Мы подрались, разбили полбара, и ты называешь это лучшим свиданием?
— Конечно, — она улыбнулась. — Поверь, в этом баре такое каждый вечер. Но ещё никто и не разу за меня не заступался. Приходилось справляться самой.
— Бутылки о голову разбивать? — усмехнулся Глеб.
— Что я только об их голову не разбивала, — ответила Ева, — Может, поэтому у них амнезия и они меня даже не сразу вспомнили.
Он смотрел на неё — на её глаза, голубые, как летнее небо, на её губы, которые чуть подрагивали от ночной прохлады, на её руки, такие нежные, такие заботливые. И чувствовал, как что-то внутри него замирает.
— Ев, — позвал он.
— Мм? — она не подняла головы, продолжая обрабатывать его раны.
— Я тебя люблю.
Она подняла глаза. В них отражался лунный свет, и они казались почти чёрными, глубокими, как озеро, в котором они купались той ночью.
— У тебя точно нет сотрясения? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая усмешка.
— Почти уверен.
Она посмотрела ему в глаза — долго, серьёзно, так, будто искала там ответы на вопросы, которые боялась задать.
— Я тебя тоже, — сказала она, и слова эти, такие простые, такие важные, повисли в воздухе, как светлячки в летнюю ночь.
Он притянул её к себе, и она, осторожно, чтобы не задеть его раны, прижалась к его груди. Они остались в темноте, в сарае, пахнущем сеном и лошадьми, и луна светила им в окно, и где-то далеко пел соловей, и этот момент, такой тихий, такой мирный, был самым правильным в их жизни.
— Я признаюсь дедушке, — сказала Ева, и её голос был твёрдым, как сталь.
— Точно не хочешь, чтобы мы сделали это вместе? — спросил он, и его пальцы перебирали её волосы.
— Хочу, — вздохнула она. — Но я должна сама.
Он поцеловал её в макушку, и она закрыла глаза, чувствуя, как его губы, нежные, почти невесомые, касаются её волос.
— Я буду рядом, когда ты будешь готова, — сказал он. — Я никуда не денусь.
Они сидели так долго, и время для них остановилось. Где-то за окном загорались звёзды, и ночь, тёплая, июньская, укрывала их своим бархатным одеялом. И не было больше ни сделки, ни притворства, ни страха. Были только они.
Глава 34
Утро в пекарне «У Нины» пахло ванилью и корицей, как и всегда. Но сегодня к этим привычным ароматам примешивалось что-то ещё — предвкушение, лёгкое, как утренний ветер, и тревожное, как первая гроза. Завтра должна была состояться ярмарка. Та самая, которую Ева придумала, когда они сидели на кухне с дедушкой и Сёмой, и которая теперь, спустя несколько недель, почти превратилась в реальность. Почти.
Ева работала с самого открытия. Она раскладывала пирожные на витрине — эклеры, тарталетки, маленькие пирожные с ягодами, которые Нина Васильевна готовила по особому рецепту, — и одновременно говорила по телефону с фермером Ивановым, который обещал привезти на ярмарку свои знаменитые соленья.