— Просто «Ева»? — она ахнула, и в её голосе появилось такое искреннее возмущение, что Глеб не выдержал и рассмеялся. — Смирнов, ты издеваешься?
— Ты хочешь, чтобы я тебя переименовал? — он вскинул брови, и в его глазах появился вызов.
Она наклонилась к нему через стол, и в её улыбке было что-то коварное, почти опасное.
— Я думала, ты этого хочешь, — сказала она, и её голос был таким же сладким, как сгущёнка в трубочках.
— Ладно, — он протянул ей телефон. — Переименуй себя сама. И поставь столько сердечек, сколько захочешь.
Она взяла телефон. Подумала несколько секунд, и её пальцы, быстрые, уверенные, забегали по экрану. Потом она вернула телефон ему, и в её глазах плясали чертики.
Глеб посмотрел на экран.
«Моя упрямая лошадка 🐴»
— Серьёзно? — он поднял на неё глаза, и его бровь поползла вверх.
— А что? — она пожала плечами с таким видом, будто ничего более очевидного и быть не могло.
— Я бы предложил «Красотка», — он покачал головой. — Или «Русалка». Или «Любимая». Но раз уж ты сама выбрала...
— Это банально, — отрезала она, и в её голосе появилась та самая нотка, которая означала, что она не отступит. — Ты так всех своих девушек записывал, у которых не помнил имён?
— Ты точно ревнуешь, — констатировал он, откладывая телефон.
— Ничего подобного, — она взяла кружку с кофе, сделала глоток, и её взгляд скользнул куда-то в сторону.
— Кстати, а как я у тебя записан?
— Это секрет, — улыбнулась она, и в её глазах появилось что-то такое, от чего его сердце пропустило удар.
— Погода сегодня такая хорошая, — быстро сказала она, меняя тему, и в её голосе появилась фальшивая беззаботность.
— Ева, — он повторил её имя, и в этом «Ева» было столько всего, что она не могла разобрать.
— Не скажу, — повторила она, вставая из-за стола.
Он встал тоже. Она сделала шаг назад. Он — шаг вперёд. Она усмехнулась, развернулась и побежала — к дивану, к окну, куда угодно, только не дать ему поймать себя. Но он был быстрее. Он догнал её у самого дивана, обхватил за талию, и они вместе рухнули на мягкие подушки. Она оказалась снизу, он — сверху, и их лица были так близко, что она чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, такое же сбивчивое, как её собственное.
— Тебе так идёт моя футболка, — сказал он, и его голос был хриплым, почти шёпотом.
Её рука скользнула по его плечу, пальцы запутались в вороте его футболки. Он наклонился, и их губы встретились — нежно сначала, почти невесомо, а потом всё глубже, всё жарче, и она забыла, где находится, забыла о ярмарке, о дедушке, о том, что нужно сказать правду. Остался только он. Его руки, его губы, его запах — кедр и горьковатый парфюм, смешанный с ароматом утреннего кофе.
Она запустила пальцы под его футболку, и он вздохнул — тихо, прерывисто, прижимаясь к ней всем телом. И в этот момент мир за окном перестал существовать.
Где-то внизу, на улице, запела птица, и солнечный свет, пробиваясь сквозь щели в шторах, ложился на их сплетённые тела золотыми полосами. Время остановилось. И не было больше ни сделок, ни обещаний, ни страха. Были только они.
___
Ночь опустилась на Москву мягким бархатным покрывалом. Огни города внизу мерцали, переливаясь тысячами маленьких солнц, и казалось, что с этой высоты, с балкона Глеба, весь мир — просто россыпь светлячков, которую кто-то рассыпал в темноте. Было тихо. Только где-то далеко, за шоссе, слышался ровный гул машин, да ветер иногда шевелил занавески, занося в комнату запах летней ночи и далёкой липы.
Ева лежала на плетёном кресле-качалке, устроившись на коленях у Глеба. Он укрыл её большим клетчатым пледом, который когда-то купил в магазине, думая, что он ему нужен, но так ни разу и не использовал. Теперь плед пах ими — его парфюмом и её полевыми цветами, и от этого запаха становилось тепло, даже когда ветер задувал сильнее.
— Не замёрзла? — спросил он, касаясь губами её макушки.
— Нет, — ответила она, но прижалась к нему ближе.
Он провёл рукой по её волосам, распущенным, мягким, пахнущим чем-то сладким — может быть, шампунем, может быть, самим летом. Она закрыла глаза и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно.
— Знаешь, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, — я никогда не думал о завтрашнем дне. Вообще. Жил так, будто он не наступит. А если и наступит — ну, значит, придумаю что-то на ходу.
— А сейчас? — спросила она, не открывая глаз.
— Сейчас не могу представить свою жизнь без тебя, — просто ответил он. — И это пугает.
Она подняла голову, посмотрела на него. В полумраке его лицо было спокойным, но в глазах — тёмных, глубоких, отражавших огни города — она увидела то, чего раньше не замечала. Уязвимость.