Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Она никогда не плакала при нём.
— Иногда думаю, — призналась она. — Что, если бы мама уехала в Париж? Что, если бы дедушка не заставил её остаться? Что, если бы они успели выбраться из горящего дома? Но это не меняет того, что случилось.
— И теперь ты хочешь в Париж? — спросил он.
— Я хочу увидеть ту академию, — сказала она. — Хочу посидеть на набережной Сены, как когда-то мечтала мама. Хочу нарисовать что-нибудь — даже если у меня не получится. Просто... чтобы она знала. Где-то там, наверху.
Он притянул её к себе, обнял так крепко, как никогда раньше. Она уткнулась носом в его свитер, и он чувствовал, как дрожат её плечи — беззвучно, как умела только она.
— Мы поедем в Париж, — сказал он. — Обязательно. Я отвезу тебя.
— Обещаешь? — прошептала она.
— Обещаю, — он поцеловал её в макушку.
Они сидели на балконе, в кресле-качалке, укрытые одним пледом на двоих, и смотрели на огни ночной Москвы. И в этой тишине, в этом молчании, в этом обещании было что-то такое, что было сильнее любых слов.
— Глеб? — позвала она.
— М-м-м?
— Спасибо, что выслушал.
Она закрыла глаза и почувствовала, как напряжение, которое держало её столько лет, наконец начало отпускать. Не исчезло. Не растаяло. Но стало чуть легче. Потому что теперь он знал. И не отвернулся. И не испугался. И это было важнее любого Парижа.
Звёзды мерцали, и где-то там, высоко-высоко, может быть, её мама смотрела на них и улыбалась. Ева хотела в это верить.
— Я люблю тебя, — сказал Глеб.
— Я тебя тоже, — ответила она.
И ночь укрыла их своим бархатным одеялом, а огни Москвы внизу всё так же мерцали, обещая, что завтра будет новый день. И, может быть, он будет лучше, чем вчера. А может быть, просто другим.
Глава 36
Они лежали в постели, и время, казалось, остановилось. Ева прижималась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце — ровно, спокойно, уверенно. Её пальцы, ленивые, почти сонные, выводили узоры на его коже — круги, спирали, что-то похожее на лошадиные подковы. Глеб гладил её по волосам, и в этом движении было столько нежности, что у неё щемило сердце.
Она впервые не хотела никуда спешить. Не хотела бежать в пекарню, не хотела готовиться к ярмарке, не хотела думать о том, что нужно сказать дедушке. Хотела раствориться здесь, в этом моменте, в этом утре, в этом запахе кофе и его парфюма, смешанном с чем-то неуловимо родным.
Он тоже не хотел уходить. Глеб Смирнов, который всегда сбегал от девушек утром, пока они не успели задать вопросы, который боялся утренних разговоров, утренних взглядов, ответственности, — сейчас лежал и смотрел на неё, и ему хотелось, чтобы это никогда не кончалось.
Её взгляд упал на помолвочное кольцо на безымянном пальце. Оно сверкало в лучах утреннего солнца, которые пробивались сквозь щели в шторах. Красивое, изящное, с бриллиантом, который переливался всеми цветами радуги. Ева вытянула руку, покрутила, глядя, как свет играет на гранях. Потом вздохнула и опустила ладонь на его грудь.
— Придётся снова его снять, — сказала она, и в её голосе слышалась грусть. — Чтобы дедушка не увидел.
Глеб провёл рукой по её волосам, и его пальцы запутались в русых прядях, пахнущих полевыми цветами и чем-то сладким.
— И долго мы будем скрываться? — спросил он, и в его голосе не было упрёка, только лёгкая усмешка. — Когда-нибудь он всё равно узнает.
— Да, — согласилась Ева, и её голос стал твёрже. — Но я скажу ему о наших отношениях, а не об... этом.
Она приподнялась, опираясь на локоть, и показала ему тыльную сторону ладони, где сияло кольцо.
— А о помолвке ему расскажем в приглашении на церемонию? — Глеб усмехнулся, и его глаза, тёмные, глубокие, смотрели на неё с вызовом. — Или лучше подождём до свадьбы?
— До какой свадьбы? — Ева тоже усмехнулась, и в её глазах, голубых, ясных, появилось удивление. — У нас всё ещё фиктивная помолвка. Так что...
Глеб вскинул брови. Его лицо, только что расслабленное, стало серьёзным.
— Я думал, у нас теперь всё настоящее, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего Ева замерла.
— Да, но... — начала она, но не успела договорить.
Он ловко поднялся в постели, прочистил горло и, оставшись в одних боксёрах, с растрёпанными волосами и голым торсом, на котором ещё виднелись следы её ногтей, сел перед ней на одно колено. Ева, прикрывающая наготу покрывалом, застыла. Её глаза расширились, ресницы захлопали, и она смотрела на него, не веря.
— Золотова Ева Владимировна, — сказал он, и его голос был таким серьёзным, что у неё перехватило дыхание. — Я люблю тебя больше жизни. И хочу знать, согласишься ли ты выйти за меня замуж?