Дедушка развернулся и ушёл в дом, не сказав больше ни слова.
Ева стояла, глядя ему вслед. Глеб подошёл, обнял её, но она не обняла его в ответ. Просто стояла, чувствуя, как его руки сжимают её плечи, и не находя в себе сил ответить.
— Хочешь, поедем ко мне? — спросил он тихо.
Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было тепла — только боль и разочарование.
— Почему твой отец всё испортил? — спросила она, и её голос был холодным, как лёд. — Почему ты стоял и молчал, когда он говорил инвесторам, что не стоит спонсировать конный клуб? Ты обещал мне. Обещал, что твой отец оставит нас в покое. Но ты ничего для этого не сделал.
— Ев, я... — начал он.
— Что? — она сделала шаг назад. — Снова «постараешься»? Я это уже слышала. Больше не хочу.
— Я не сдержал обещание.
Она разочарованно кивнула, развернулась и направилась к конюшне, бросив на ходу:
— Езжай домой. Я останусь с Молнией.
Глеб стоял, глядя ей вслед. Ветер шевелил его волосы, и где-то вдалеке, за лесом, заходило солнце, окрашивая небо в кроваво-красный цвет. Он хотел крикнуть ей что-то, но слова застряли в горле. Он хотел пойти за ней, но ноги не двигались.
Она была права. Он обещал. И не сдержал обещания.
Глеб Смирнов, который привык получать всё, что хотел, который никогда не знал поражений, стоял посреди опустевшего конного клуба и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не знал, сможет ли вернуть её. Не знал, сможет ли исправить то, что натворил. Но знал одно: он будет пытаться. Даже если это займёт вечность.
Он сел в машину, завёл двигатель и уехал, оставляя за спиной конюшню, где горел свет, и девушку, которую любил больше жизни, но которую, кажется, только что потерял.
Глава 38
Ночь после ссоры не принесла облегчения никому. Ева вернулась в конюшню, села на перевёрнутое ведро рядом с Молнией и долго смотрела, как он дышит — тяжело, прерывисто, но ровно. Ветеринар сказал, что кризис миновал, но жеребец ещё слаб. Она погладила его по бархатному носу, и он, будто чувствуя её состояние, лизнул её ладонь шершавым языком.
— Ты только держись, — прошептала она. — Пожалуйста.
В конюшне пахло сеном и лекарствами, и этот запах, такой знакомый, такой родной, почему-то не приносил успокоения. В голове крутились слова Глеба: «Я не сдержал обещание». И её собственные: «Ты ничего для этого не сделал». Она была зла на его отца. И сорвалась на Глебе, зная, сколько сил он потратил, чтобы помочь ей. Она понимала, что наговорила лишнего. Но остановиться не могла — слишком больно было видеть, как рушатся надежды, которые она возлагала на этот день. В руках Ева крутила письмо — счета на оплату и долг по кредиту. У них осталось пару дней до того, как их имущество распродадут за долги. Они проиграли. На этот раз точно.
— Ева, — раздался голос за спиной.
Она обернулась. Дедушка стоял в дверях конюшни, в старой телогрейке, накинутой поверх рубашки, и его лицо в полумраке казалось вырезанным из дерева — морщинистым, жёстким, но глаза, голубые, как у неё, смотрели мягко.
— Не спишь? — спросил он, подходя.
— Не могу, — ответила она.
Он сел рядом, на другой стул, который Влад принёс днём, и долго молчал, глядя на Молнию. Потом сказал:
— Я вчера наговорил тебе лишнего. Прости.
— Ты был прав, — Ева не подняла головы. — Я соврала тебе. Скрывала помолвку. Не сказала про инвесторов. Ты был прав.
— Я был неправ, — покачал он головой. — Я был зол. Не на тебя. На себя. На то, что не могу... что вы с Сёмой живёте в этом клубе, который я не могу содержать. Что вы не знаете, что будет завтра. Что я...
Он замолчал, и его плечи опустились.
— Я боялся, что ты уйдёшь, — сказал он тихо. — Что бросишь всё это и уйдёшь. И я останусь один. С Сёмой. С долгами. С этой землёй, которую я не могу продать, но и не могу сохранить.
— Дедушка...
— Дай закончить, — он поднял руку, останавливая её. — Я никогда не говорил тебе этого. Но ты должна знать.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Я сделал одну ошибку в жизни, — сказал он. — Огромную. Я заставил твою мать отказаться от её мечты. Она хотела учиться в Париже, стать художницей. А я сказал: «Останься. Ты нужна здесь. Ты — лучшая наездница, у тебя будущее в спорте». И она осталась. Ради меня. Ради клуба.
Ева слушала, не дыша.
— А потом она упала с лошади, — продолжал дедушка, и его голос дрогнул. — Травма позвоночника. Год в больнице. Она так и не восстановилась до конца. И я винил себя. Каждый день. Каждый час. Думал: если бы я отпустил её тогда, в Париж, может быть, ничего бы этого не случилось. Может быть, она была бы жива.