Он завёл машину и поехал. Не домой. Не к Еве. Просто в никуда. По ночной Москве, по пустым улицам, мимо спящих домов и одиноких фонарей. Ему нужно было подумать. Понять, как жить дальше. И что делать с правдой, которая рушила всё.
Он обещал ей защитить клуб. Обещал, что отец оставит их в покое. Но теперь он знал, что отец — не главная угроза. Главная угроза — тени прошлого, которые нависли над ними всеми. И он не знал, как их разогнать.
Не знал.
--
Утром Ева проснулась с мыслью, что нужно что-то менять. Она не знала, что именно, но чувствовала — ждать больше нельзя. Она оделась, спустилась на кухню, где дедушка уже пил чай, а Сёма уплетал кашу.
— Я хочу поговорить, — сказала она, садясь за стол.
— О чём? — спросил дедушка.
— О будущем.
Он отложил ложку и посмотрел на неё.
— Я слушаю.
— Я не знаю, как мы будем спасать клуб, — начала Ева. — Но я знаю, что не сдамся. Мы не сдадимся. Я найду инвесторов, найду деньги, найду способ. Но я хочу, чтобы ты знал: я делаю это не потому, что ты меня заставляешь. Я делаю это, потому что хочу. Потому что это моё. И потому, что я люблю тебя.
— Я знаю, — тихо сказал дедушка.
— И ещё, — Ева набрала воздуха в грудь. — Я люблю Глеба. Я не знаю, как у нас всё сложится дальше. Но я не собираюсь от него отказываться.
— Я понял, — кивнул дедушка. — Он хороший парень. Не смотри, что мажор. С душой.
— Спасибо, — Ева улыбнулась.
— И я люблю Глеба! — неожиданно встрял Сёма. — Он крутой. Он мне приставку подарил.
— Ты любишь приставку, — поправила Ева.
— И его тоже, — не сдавался Сёма. — Он веселее тебя.
Они рассмеялись, и в этом смехе, простом, искреннем, было столько жизни, столько надежды, что Ева на секунду почувствовала — всё будет хорошо. Не сразу, не легко, но будет.
Она взяла телефон, чтобы написать Глебу, но передумала. Лучше сказать всё в глаза. Лучше приехать самой.
Она поехала в Москву. В его квартиру. Но дверь никто не открыл. Она позвонила — он не ответил. Написала — он прочитал, но не ответил.
— Что происходит? — прошептала она, глядя на экран.
Глеб читал её сообщения. Видел, как она пишет: «Глеб, нам нужно поговорить. Я приеду к тебе». И молчал. Потому что не знал, что сказать. Как сказать, что его отец, возможно, причастен к смерти её родителей. Как сказать, что он не может её защитить. Что он сам запутался.
Он отложил телефон и уставился в потолок.
«Что же ты делаешь?» — спросил он себя.
Ответа не было.
Она стояла под дверью его квартиры уже целую вечность. Или, может быть, всего несколько минут — время потеряло значение. Ева смотрела на массивную деревянную дверь, на домофон, который молчал, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается. Он дома. Она знала это — видела свет в окнах, когда поднималась в лифте, чувствовала его присутствие за этой стеной, за этим слоем бетона и стали, которые вдруг стали непреодолимой преградой.
Она подняла руку и постучала. Тишина. Потом ещё раз. И ещё.
— Глеб, — сказала она, и голос её был твёрдым, хотя руки дрожали. — Я знаю, что ты там. Открой.
Тишина. И вдруг — щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в проёме показался Глеб. Он был бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами, в мятой футболке и джинсах, и его лицо, обычно такое наглое, уверенное, сейчас было каким-то… потерянным.
— Ева... — сказал он, и его голос прозвучал глухо.
— Мне нужно с тобой поговорить, — она не стала ждать приглашения, шагнула внутрь, и он, отступив, пропустил её.
Квартира встретила Еву полумраком. Шторы были задёрнуты, и только тонкие полосы света пробивались сквозь щели, ложась на пол золотыми нитями. В воздухе пахло кофе и чем-то ещё — тоской, наверное. Глеб стоял у окна, спиной к ней, и его плечи были напряжены.
— Что случилось? — спросила Ева, подходя ближе. — Ты не отвечаешь на звонки, не читаешь сообщения… Я волновалась.
— Всё нормально, — ответил он, не оборачиваясь. — Просто устал.
— Ты врёшь, — она подошла вплотную, положила руку ему на плечо. — Я тебя знаю. Глеб, посмотри на меня.
Он повернулся. В его глазах была такая боль, что Ева на секунду забыла, как дышать. Она никогда не видела его таким — растерянным, сломленным, почти чужим.
— Глеб, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Что происходит?
Он хотел сказать ей правду. Хотел рассказать о пожаре, об отце, о том, что он, возможно, причастен к смерти её родителей. Но слова застряли в горле, потому что он знал — если он скажет, она не простит. Не его, а его отца. И всё, что между ними было, рухнет в одночасье.
Она не дождалась ответа. Вместо этого она обняла его — порывисто, крепко, так, будто он был якорем, который держал её в этом мире.