К вечеру она уже валилась с ног. Ноги гудели, глаза слипались, а когда она села на скамейку у конюшни, чтобы перевести дух, ей показалось, что она могла бы заснуть прямо здесь, на жёстких досках, под негромкое фырканье лошадей и шелест ветра в старых берёзах.
— Ева! — голос Сёмы прорвался сквозь усталость. — Ева, ужин готов! Я помог Кузе накрыть!
Она открыла глаза. Младший брат стоял перед ней, светловолосый, большеухий, с довольной физиономией человека, который только что совершил подвиг.
— Ты приготовил ужин? — уточнила Ева, с трудом поднимаясь.
— Ну, не совсем приготовил, — Сёма замялся. — Кузя всё приготовил. А я накрыл на стол. И даже не разбил ничего!
— Это уже подвиг, — улыбнулась Ева, взъерошив его волосы. — Пошли.
В доме пахло картошкой и жареным луком — тем уютным, домашним запахом, который Ева помнила с детства, когда бабушка ещё была жива и готовила на всю семью. Сейчас на кухне царил Кузьма. Немой конюх управлялся с плитой так же уверенно, как с лошадьми — молча, сосредоточенно, с какой-то спокойной грацией, которая делала его похожим на старого мастера, знающего о своём деле всё.
На столе уже стояла большая миска с картофельным пюре, тарелка с солёными огурцами, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, и компот из сухофруктов в гранёном кувшине.
— Красота, — сказала Ева, садясь за стол. — Кузя, ты волшебник.
Кузьма улыбнулся — беззвучно, одними глазами — и кивнул, приглашая её начинать.
Они ели молча первые несколько минут, потому что голод был сильнее слов. Ева чувствовала, как тёплая картошка растекается по телу, возвращая силы. Сёма уплетал за обе щеки, изредка поглядывая на сестру с каким-то хитрым выражением.
— Слушайте, — сказал он наконец, отодвигая пустую тарелку и принимая позу рассказчика. — А вы знаете, что сегодня случилось?
— Что? — спросила Ева, уже зная, что последует.
— Почтальон, — Сёма сделал паузу для драматического эффекта, — почтальон перепутал велосипед с коровой!
Ева поперхнулась компотом.
— Что?
— Ну, он ехал, а корова стояла посреди дороги. Он кричит: «Брысь!», а она не двигается. Он ещё кричит: «Пошла вон!», а она стоит. Ну он и решил её объехать, но не рассчитал и въехал прямо в неё. Велосипед — в одну сторону, он — в другую, а корова стоит и смотрит на него как ни в чём не бывало!
— Откуда ты это знаешь? — спросила Ева, улыбаясь.
— Я сам видел! — Сёма вскочил на стул. — Я с Петькой на озеро ходил, а там этот почтальон лежит в крапиве и ругается, а корова его велосипед обнюхивает!
Кузьма беззвучно смеялся, тряся плечами. Ева тоже не могла сдержать улыбки — Сёма рассказывал истории с таким пылом, что даже самые обыденные вещи в его пересказе превращались в приключения.
— А ещё, — Сёма понизил голос до таинственного шёпота, — а ещё я видел сегодня лису! Прямо в лесу, за конюшней! Рыжая, хвост пушистый, бежала по тропинке, а потом остановилась, посмотрела на меня и убежала!
— Лисы не бегают по тропинкам днём, — заметила Ева.
— А эта бегала! Может, она была волшебная.
— Скорее бешенная. Волшебные лисы бывают только в сказках.
— Это ты бешенная, — возмутился он, — А вдруг мы в сказке живём? — Сёма посмотрел на неё серьёзно, с той детской верой в чудеса, которая заставила Еву замолчать. — Вдруг всё вокруг — сказка, просто мы не замечаем? Вот ты, например. Ты каждое утро встаёшь, кормишь лошадей, работаешь, учишься. А вдруг на самом деле ты принцесса, которую заколдовали, и ты забыла?
— Тогда кто меня расколдует? — спросила Ева, чтобы поддержать игру.
— Ну, — Сёма задумался, — может, какой-нибудь принц. На белом коне.
— Принцы сейчас не на конях, а на машинах, — усмехнулась Ева.
— Тогда на машине. Приедет однажды на чёрном джипе, посмотрит на тебя и скажет: "Вот ты где!".
— И что дальше?
— А дальше — не знаю. Я ещё не придумал.
Они засмеялись, и этот смех был таким простым, домашним, что Ева на секунду забыла обо всём: о не сданном экзамене, о пожаре, о деньгах, которые так нужны, о том, что где-то там, в большой и чужой жизни, есть Глеб Смирнов, который видел её в неприлично коротких шортах и клетчатой рубашке.
В дверях скрипнуло. Ева подняла голову.
Дедушка стоял на пороге, снимая старую ковбойскую куртку. Он был хмур — не той привычной хмуростью человека, который всю жизнь работает с землёй и лошадьми, а какой-то другой, тяжёлой, будто он нёс на плечах груз, который не мог сбросить. Его седые волосы были растрёпаны ветром, лицо осунулось, а глаза, когда-то ярко-голубые, как у Евы и Сёмы, сейчас казались выцветшими, тусклыми.