Ева стояла, опершись на перила, и смотрела в темноту. Мысли ворочались медленно, как тяжёлые камни. Смирнов. Глеб Смирнов. Вчерашний пожар. Его лицо, когда он узнал её. Его голос, когда он сказал: «Золотова?» Не насмешливо, не презрительно. Удивлённо. И… взволнованно? Или ей только показалось?
Она вспомнила, как он искал её в толпе. Как его взгляд метался по залу, по лицам, пока не нашёл её. И он помог ей выбраться.
— Глупости, — сказала она себе вслух. — Он просто не хотел, чтобы кто-то сгорел в его доме. Обычное человеческое беспокойство.
Но в груди всё равно было тесно. Не от страха, не от усталости. От чего-то другого, чему она не хотела давать имя.
Она сошла с крыльца и пошла к конюшне. Ноги сами привели её туда, где было темно, пахло сеном и лошадьми, где можно было побыть одной.
В конюшне горел тусклый ночник. Лошади спали стоя, лишь изредка переступая с ноги на ногу. Молния открыл один глаз, когда Ева подошла, и снова закрыл, признав в ней свою.
— Я сейчас, — тихо сказала она, проходя в дальний денник, где висело старое седло.
Через пять минут она уже вела Молнию под уздцы к выходу. Тяжеловоз шёл неспешно, с достоинством, как будто знал, что ночные прогулки — это особый ритуал, который не терпит суеты.
— Ну что, красавчик, — прошептала Ева, когда они вышли на поле за конюшней, — покатаемся?
Молния фыркнул, и Ева восприняла это как согласие.
Она вскочила в седло легко, без стремян — привычка с детства, когда дедушка учил её: «Настоящий наездник не зависит от железа». Молния под её тяжестью только вздохнул, расправил плечи и пошёл шагом, неторопливо, будто прогуливался.
Поле было огромным. Оно уходило к лесу, который чернел на горизонте, сливаясь с тёмным небом. Луна ещё не взошла, но звёзд было так много, что они освещали землю мягким, серебристым светом. Ева ехала, и Молния шёл ровно, мерно покачивая её в такт своим шагам.
— Ты знаешь, Молния, — сказала она, наклоняясь к лошадиной гриве, — я сегодня чуть не подвела дедушку. Предложила продать клуб. Глупая, да?
Молния мотнул головой, словно соглашаясь.
— Но я не подведу, — твёрдо сказала Ева. — Мы выстоим. Я сдам этот экзамен, найду ещё одну работу, если придётся, и буду помогать. Мы не отдадим клуб. Никому. Даже если этот Смирнов…
Она замолчала. В голове снова всплыл Глеб. Его наглая улыбка, его тёмные глаза, его голос: «Теперь мы идём на пересдачу вместе».
— Идиот, — сказала она вслух, и в этом слове было столько всего, что она не стала разбираться.
Молния ускорил шаг, будто чувствуя её настроение. Ева дала ему повод, и тяжёловоз перешёл на рысь, потом на лёгкий галоп. Ветер ударил в лицо, волосы разметались по плечам, и на секунду Ева почувствовала себя свободной. Свободной от всего: от долгов, от учёбы, от тревог, от этого дурацкого чувства, которое она не могла объяснить.
Они скакали по полю, и звёзды кружились над головой, и земля уходила из-под копыт, и Ева закрыла глаза, позволяя ветру унести всё лишнее.
Когда они вернулись к конюшне, луна уже поднялась над лесом — большая, круглая, золотистая. Ева спешилась, обняла Молнию за шею, прижалась щекой к его тёплой, пахнущей сеном гриве.
— Спасибо тебе, — прошептала она. — За то, что ты есть.
Моллия ткнулся мордой ей в плечо, требуя яблоко. Ева рассмеялась, достала из кармана припрятанное на такой случай яблоко и протянула ему.
— Вот, держи. Заслужил.
Она отвела его в денник, проверила, есть ли вода, поправила сено. Потом вышла из конюшни и села на скамейку у входа, глядя на луну.
В кармане завибрировал телефон. Ева достала его, посмотрела на экран. Ася прислала сообщение: «Привет, огненная женщина. Как дела после пожара, уже пришла в себя?»
Она ответила: «Да, всё хорошо». И замерла.
Палец сам нажал на список контактов, пролистал до буквы «С». Смирнов Глеб. Номер был у неё с тех пор, как они обменялись контактами в университете — для какого-то группового проекта. Она ни разу ему не звонила.
А сейчас она смотрела на этот номер и думала: может, написать? Извиниться за вчерашнее? Не за то, что ударила того парня — того она не жалела, — а за то, что убежала, не сказав ничего. За то, что оставила его там, разбираться с пожаром, в котором есть и её доля вины.
Палец завис над клавиатурой.
— Дура, — сказала она себе. — Ты что, собираешься ему писать? «Привет, извини, что устроила пожар на твоей вечеринке, давай дружить»? Идиотка.
Она убрала телефон в карман. Встала.
— Нет, Смирнов, — сказала она тихо, глядя на луну. — Ты не дождёшься. Я не стану благодарить тебя за спасение. И вообще… мне на тебя наплевать.