В метро в это время никого не было. Ева сидела в вагоне одна, сжимая в руке телефон, и смотрела на проплывающие за окном тоннеля огни. Надо было ехать 40 минут, и за это время она успела передумать сто раз.
Ева посмотрела на время. Через пять минут ей должен был позвонить Денис. Или Ася. Или они оба.
Она не ошиблась. Ровно через пять минут телефон завибрировал. На экране — видеозвонок от Аси. Ева приняла, и на экране появились две мордашки — Ася, раскрасневшаяся, счастливая, и Денис, который пытался выглядеть спокойным, но уши его были красными.
— Ева! — сказал Ася. — Ты где? Мы тебя ждём!
— Ребят, простите, — Ева старалась, чтобы голос звучал виновато. — Я просто… Дедушке срочно нужна помощь, я еду домой. Вы сходите вдвоём, ладно? Потом расскажете всё в подробностях. Ася, особенно ты. Я жду самый подробный отчёт.
— О чём она? — донёсся голос Дениса, обращённый к Асе.
— Это неважно! Она просто дурочка, говорит всякую ерунду, — быстро сказала Ася. — Ева, пока, любим тебя!
Звонок оборвался. Через секунду пришло сообщение от Аси: красное сердечко и смайлик-единорог. Ева улыбнулась, но улыбка тут же погасла.
Потому что следом пришло уведомление от банка.
«Просроченная задолженность по кредиту. Пожалуйста, внесите средства в течение трёх недель, воизбежания конфискации имущества».
Ева смотрела на экран и её пальцы задрожали. Несколько лет назад дедушка оформил кредит под залог, чтобы восстановить конный клуб после пожара. И в последнее время он не мог его оплачивать, но всё ещё упорно скрывал это от Евы и Сёмы, позабыв, что когда-то давно банковское приложение установили на телефон Евы. И теперь она видела каждый долг. И понимала всю серьёзность. Через три недели они лишатся земли. И тогда Смирнов купит её на торгах за копейки. И бороться им будет не за что.
Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Слёзы подступили к горлу, обожгли нёбо, защипали в носу. Она хотела заплакать. Хотела разреветься, как маленькая, чтобы все смотрели и жалели. Но не позволила.
Ева Золотова не плачет в метро. Ева Золотова не плачет вообще.
Она открыла глаза, глубоко вздохнула и достала телефон. Открыла диалог с Глебом Смирновым. Их переписка была пустой — абсолютно.
Ева написала:
«Я согласна. Но у меня есть условия».
Ответ пришёл через минуту. Глеб, кажется, ждал её сообщения.
«Обсудим завтра в кафе?»
И следом — геолокация. Дорогое место в центре, судя по названию. Ева посмотрела на адрес, потом на баланс карты. 12 рублей. То, что нужно. Возможно, хватит на салфетку или на то, чтобы официант чихнул в чашку. Смирнов умеет выбирать отличные места. Она вздохнула и быстро напечатала:
«Хорошо. Во сколько?»
«В 12. Я жду».
Ева убрала телефон. Поезд подъезжал к её станции, и она встала, чувствуя, как ноги стали ватными. Она вышла на улицу, и вечерний воздух ударил в лицо свежестью. Над головой, в розовеющем небе, уже зажигались первые звёзды.
— Что ты делаешь? — спросила она себя, идя к выходу из посёлка. — Что ты, дура, делаешь?
Она знала ответ. Она делает то, что должна. Ради дедушки. Ради Сёмы. Ради Молнии. Ради клуба, который держится на честном слове и на её спине, которая уже не разгибается.
Она шла по просёлку, и ветер шевелил её волосы, и где-то вдалеке уже виднелись крыши конюшен, и этот путь, который она проделывала сотни раз, сегодня казался ей самым длинным в жизни.
Потому что она шла к себе прежней, а вернётся — другой. Той, которая согласилась на сделку. Той, которая продала себя. Той, которая…
— Нет, — сказала она вслух, останавливаясь. — Я не продаю себя. Я спасаю семью. Это другое.
Она повторила это несколько раз, как мантру, и слова постепенно начали успокаивать. Ася права. Унизительно — это смотреть, как дедушка продаёт последнюю лошадь. А один вечер в компании наглого мажора — это просто работа. Неприятная, но работа.
Она подняла голову и посмотрела на небо. Звёзды становились всё ярче, и одна из них, самая яркая, мигнула ей, будто подмигивая.
— Знак? — спросила Ева. — Или просто спутник?
Звезда не ответила. Ева вздохнула и пошла дальше.
Дома её встретил Сёма. Он сидел на крыльце с телефоном в руках и смотрел на неё с таким видом, будто она была главным преступником века.
— Интернет вернули, — сказал он мрачно.
— Я знаю. Я заплатила.