Через час приехала ещё одна семья — молодая пара с мальчиком лет пяти. Мальчик сначала боялся, прятался за мамину юбку, но Ева опустилась перед ним на корточки, показала, как Молния ест яблоко с ладони, и страх прошёл. К концу занятия мальчик уже сидел на Заре и делал круг под присмотром Евы, а его родители снимали всё на телефон и обещали приехать снова.
Клуб наполнился жизнью. Смех детей, голоса родителей, мягкое ржание лошадей, шорох копыт по мягкому грунту манежа — всё это было таким непривычным и таким правильным, что Ева забыла обо всём на свете. Она учила, показывала, рассказывала, улыбалась, и улыбка её была настоящей — той самой, которая появлялась, когда она делала то, что любила.
Кузя помогал молча, но его глаза блестели, и она знала, что он тоже счастлив. Давно здесь не было так людно. Давно стены конюшни не слышали детского смеха.
Когда последние гости уехали, солнце уже клонилось к обеду. Ева посмотрела на часы, висящие на стене конюшни. Три часа. Она махнула рукой. Встреча, наверное, давно прошла. Глеб, не дождавшись, ушёл. Ну и ладно. Значит, так и должно было случиться.
— Кузя, — позвала она, когда конюх вышел из денника, — спасибо. Без тебя я бы не справилась.
Кузьма улыбнулся, кивнул и показал жестом: «пустяки». Потом указал на конюшню, потом на неё, потом поднял большой палец.
— Всё хорошо, — поняла Ева. — Мы молодцы.
Она вышла во двор, села в беседке, прислонившись спиной к деревянной решётке, и закрыла глаза. Ноги гудели, руки устали, но на душе было тепло. Гости остались довольны. Алиса обещала приехать снова. Вторая семья тоже. Может быть, всё не так плохо? Может быть, клуб ещё можно спасти?
Она открыла глаза и посмотрела вокруг. Беседка, которую бабушка когда-то украсила гирляндой из мелких лампочек, сейчас, при свете дня, выглядела уютно и немного старомодно. Маленький декоративный пруд, который дедушка выкопал ещё в прошлом веке, блестел на солнце, и кувшинки на его поверхности распустились жёлтыми цветами. Территория была небольшой, но ухоженной — газон подстрижен, дорожки посыпаны мелкой щепкой, конюшня выкрашена в белый цвет, и только местами краска облупилась, напоминая о том, что руки уже не те, что деньги не те, но сердце — всё ещё здесь.
Ева вздохнула, вспомнила о Глебе, о том, что она его даже не предупредила, и мысленно махнула рукой. Ну и пусть. Встреча не состоялась — значит, не судьба. Она и не хотела этой сделки. Не хотела врать, притворяться, изображать из себя кого-то. Она хотела вот этого — чтобы дети смеялись в конюшне, чтобы лошади были сыты, чтобы дедушка не хмурился над счетами. И если сегодняшний день — начало чего-то нового, то, может быть, Смирновы ей и не нужны.
Она уже почти успокоилась, когда услышала звук мотора. Глухой, мощный, совсем не похожий на шум дедушкиного старого пикапа. Ева открыла глаза.
У ворот стоял чёрный джип. Дорогой, блестящий, такой же неуместный здесь, среди деревенской тишины и полевых цветов, как бриллиант в мешке с овсом.
Из джипа вышел Глеб.
Он был в чёрной футболке, джинсах, на запястье поблескивали дорогие часы, а лицо скрывали солнечные очки — те самые, в которых она видела его в университете. Он огляделся, и его взгляд, даже сквозь тёмные стёкла, казался оценивающим, внимательным. Он заметил беседку, заметил её, и пошёл через двор — уверенно, как будто всегда здесь был.
— А, вот ты где! — сказал он, подходя ближе.
Ева невольно усмехнулась. Слова Сёмы всплыли в голове сами собой: «Приедет на чёрном джипе, выйдет, посмотрит на тебя и скажет: «А, вот ты где!»». Как в воду глядел, маленький фантазёр.
— Принц на белом коне, — тихо сказала она, глядя, как Глеб приближается. — Точнее, на чёрном джипе.
— Что? — он не расслышал.
— Ничего, — Ева выпрямилась в беседке. — Я говорю, ты меня нашёл.
Глеб остановился напротив, снял очки и посмотрел на неё. В его глазах была смесь облегчения и раздражения, и ещё что-то, чего она не смогла прочитать.
— Я прождал тебя два часа, — сказал он, и голос его звучал ровно, но Ева чувствовала, что под этой ровностью что-то кипит. — Целых два часа, Золотова.
— Долго, — согласилась она, не вставая.
— Долго? — Глеб усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Я там просидел, как идиот, пил кофе, который не пью, и смотрел на дверь. А ты, я смотрю, отдыхала в беседке. Может, и позагарать успела?
Ева подняла бровь, но не стала оправдываться. Она чувствовала себя немного виноватой — если честно, совсем забыла про него, — но виду не подала.