Она открыла глаза только через несколько секунд. В её взгляде было удивление, смешанное с чем-то, чего он не мог назвать.
— Обещал же, что поймаю, — сказал он, и его голос прозвучал хрипловато.
— Можешь отпускать, — она отвела глаза, и её пальцы разжались. — Благодарности всё равно не получишь. Это была твоя идея.
Он усмехнулся, отпустил её, и она отступила на шаг, поправляя платье, которое сбилось во время прыжка.
— Куда мы идём? — спросила она, не глядя на него.
— На озеро, — он кивнул в сторону леса. — Там сюрприз.
Они пошли по тропинке, и луна освещала им путь, и ветер шелестел в листве, и где-то в кустах шуршал ёжик, но Ева шла молча, и Глеб молчал тоже. Он не знал, что сказать. Слова, которые он готовил, когда стоял под её окном, куда-то исчезли, и теперь он просто шёл рядом, чувствуя, как его плечо иногда касается её плеча, и от этого касания внутри разливалось что-то тёплое.
Озеро встретило их тишиной. Вода была чёрной, гладкой, как зеркало, и луна отражалась в ней, и казалось, что там, в глубине, есть другой мир — такой же, но перевёрнутый. У берега, привязанная к старой коряге, покачивалась лодка.
Глеб подошёл к ней, оглядел. Лодка была деревянной, старой, с облупившейся краской и потрескавшимися досками. Внутри лежали два весла и ржавое ведро для воды.
— Да, — протянул он, качая головой. — Я ожидал, что будет надёжнее.
— Что, катамаран? Катер? Или яхта? — Ева стояла рядом, и в её голосе слышалась усмешка.
— Да это даже не лодка, — он потрогал борт, и доска жалобно скрипнула. — Больше на плот похоже. Мы хоть не утонем?
— Не знаю, — Ева подошла ближе, и её улыбка стала шире. — Это ведь твой сюрприз. Хочешь, вернёмся обратно, и ты ляжешь спать, чтобы старая лодочка тебя не пугала? Вдруг твои яхты обидятся, что ты изменил им с ней.
Она шутила над ним, и он это знал. И позволял. И даже ловил себя на мысли, что ему нравится, когда она так шутит. Когда смотрит на него с этой своей хитринкой, когда её губы кривятся в усмешке, когда она позволяет себе быть просто девчонкой, а не той Евой, которая всегда должна быть сильной.
— Давай, — сказал он, отвязывая лодку. — Посмотрим, кто кого.
Она села на корму, он — на вёсла. Лодка была маленькой, почти игрушечной, и они сидели так близко, что их колени почти касались. Глеб оттолкнулся от берега, и лодка бесшумно скользнула по чёрной воде, оставляя за собой расходящиеся круги.
— Ты когда-нибудь плавал на такой? — спросила Ева, глядя на воду.
— Нет, — признался он. — Я вообще на лодках мало плавал. Катера, яхты, водные мотоциклы. А чтобы на вёслах, по озеру, ночью... — он замолчал, подбирая слова. — Впервые.
— И как тебе?
Он подумал. Вода под ними была чёрной и глубокой, вокруг — тишина, только изредка где-то плескалась рыба, и луна висела над головой, огромная, круглая, такая, какой он никогда не видел в городе.
— Странно, — сказал он. — Но хорошо.
— Это самое лучшее место, — тихо сказала Ева. — Я с детства сюда хожу. Когда мне грустно, когда страшно, когда я не знаю, что делать, я прихожу сюда и просто смотрю на воду.
— И что? Помогает?
— Помогает. Вода всё забирает.
Они замолчали. Лодка медленно плыла к середине озера, и Глеб опустил вёсла, позволяя ей двигаться самой. Ева сидела, поджав ноги, и смотрела на воду, и в лунном свете её лицо было бледным, почти прозрачным.
— Знаешь, — сказала она, и в её голосе появилась та самая таинственная нотка, которую он уже начинал узнавать. — У нас тут легенда ходит. Про русалку.
— Какая легенда? — он подался вперёд.
— Говорят, давным-давно жила здесь девушка. Красивая, гордая, своенравная. Она приходила на озеро каждую ночь, купалась в нём, и однажды превратилась в русалку. И теперь, если девушка ночью искупается в этом озере, она тоже станет русалкой. И будет утаскивать мужчин на дно.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Глеба пробежали мурашки по спине. В лунном свете её глаза казались чёрными, волосы — тёмной водой, и она была похожа на ту самую русалку из легенды.
— Тебе не страшно со мной? — спросила она, и её голос звучал почти мурлыкающе. — Вдруг я злая русалка?
Глеб смотрел на неё. На её улыбку, на глаза, в которых плясали лунные зайчики, на то, как она сидит, поджав ноги, и вся она — хрупкая, светлая, почти нереальная.
— Ты, скорее, добрая девочка с фермы, — сказал он, и голос его был тихим. — И ты так часто думаешь о других, что у тебя просто духу не хватит утащить кого-то на дно.
Ева замерла. Её улыбка дрогнула, стала другой — не хитрой, не загадочной, а какой-то растерянной. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел. Не злость, не обиду. Что-то другое.