Ответом ему было два полотенца, которые прилетели в него с такой силой, будто их метала профессиональная спортсменка. Глеб поймал их, усмехнулся и повернулся к кровати. Ева тем временем нашла коробку из-под обуви, подошла и села рядом с ним на пол.
Он посмотрел на неё. Она сидела, поджав ноги, с коробкой на коленях, и её лицо было сосредоточенным, почти торжественным.
— Золотова, — сказал он, — я его убивать не собираюсь. Мы с братом в такой коробке в детстве хомяка хоронили.
— Смирнов, ты дурак? — она посмотрела на него с таким выражением, будто он только что сказал, что луна сделана из сыра. — Мы положим туда ежа и отнесём его в лес. Живого. Здорового. И, надеюсь, не бешеного.
— И почему только с тобой я попадаю в такие ситуации? — вздохнул он, обматывая руки полотенцем.
— Во-первых, ты сам приехал, — напомнила она. — Во-вторых... ты сам приехал. Так что меньше болтай и делай уже что-нибудь — например, доставай ежа.
Глеб засунул руки, обмотанные полотенцами, под кровать. Ёж зашипел, выпустил иголки и попытался отползти дальше в темноту, но Глеб был быстрее. Он аккуратно, но уверенно подхватил колючий комок, придерживая его через толстую ткань, и вытащил на свет.
— Давай коробку! — скомандовал он, и Ева, не мешкая, подставила коробку.
Ёж шлёпнулся на дно, фыркнул, выпустил иголки и замер, глядя на них чёрными бусинками глаз. Ева смотрела на ежа, потом на Глеба, и её лицо, только что такое напряжённое, вдруг расплылось в улыбке. Широкой, искренней, благодарной. Она бросилась к нему, обняла, прижалась щекой к его плечу.
— Спасибо! — выдохнула она, и её голос звенел от счастья.
Глеб замер. Её волосы пахли полевыми цветами, её руки обнимали его так, будто он спас её от чего-то страшного, а не просто вытащил ежа из-под кровати. Он чувствовал её тепло, её дыхание, её радость — такую живую, такую настоящую, что у него перехватило дыхание.
А потом она опомнилась. Резко отпрянула, отодвинулась на безопасное расстояние, и её щёки залились краской.
— Золотова, — Глеб усмехнулся, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё колотилось что-то, чему он не давал имени, — ты так последнему экзамену не радовалась.
— Забудь, — сказала она, глядя на него с вызовом. — То, что сейчас было, забудь.
— Нет, — он улыбнулся той самой наглой улыбкой, которая сводила её с ума, — никогда.
Она бросила на него убийственный взгляд, но в этом взгляде не было злости. Только смущение, которое она пыталась спрятать.
— Пойдём уже, — сказала она, поднимаясь. — Вернём его домой.
Ева взяла коробку, положила туда нарезанное яблоко, и ёж, привлечённый запахом, тут же зашуршал, принюхиваясь. Глеб открыл дверь, пропуская её вперёд, и они спустились на первый этаж, затем вышли на крыльцо.
На улице было солнечно. Дедушка стоял у поленницы, размеренно, с той спокойной силой, которая бывает у людей, привыкших к физическому труду, колол дрова. Увидев их, он выпрямился, опёрся на топор.
— Дедуль, доброе утро! — крикнула Ева, и её голос звучал так беззаботно, будто в её комнате никогда не было ежей. — Мы в лес, выпускать ежа!
Дедушка кивнул. Ничего не сказал, только проводил их долгим взглядом, который скользнул по Еве, по коробке в её руках, по Глебу, стоящему рядом. И в этом взгляде было что-то, от чего Глебу стало чуть неуютно. Что-то, похожее на предупреждение.
Они пошли через поле к лесу. Трава была высокой, ещё влажной от утренней росы, и Глеб чувствовал, как его новые кроссовки намокают. Ева шла впереди, легко, почти бежала, и её смех разлетался по полю, пугая птиц.
— Ты что, боишься, что он сбежит? — крикнул он, догоняя её.
— Он может передумать! — ответила она, не оборачиваясь. — Ежи своенравные. А этот особенно.
В лесу было прохладно и тихо. Солнце пробивалось сквозь кроны, и лучи его, золотые, длинные, падали на мох, на старые корни, на лесную подстилку, усыпанную прошлогодними листьями. Ева выбрала полянку на опушке, опустилась на корточки и открыла коробку.
— Ну, иди, — сказала она, заглядывая внутрь. — Свободен.
Ёж сидел, не двигаясь. Яблоко, которое она положила, было съедено наполовину, но сам он, казалось, не собирался покидать уютное убежище.
— Не хочет, — констатировал Глеб, стоя рядом.
— Ёжик, — Ева наклонилась ближе, — ты чего? Иди домой.
— Может, он считает твою комнату домом? — усмехнулся Глеб.
Ева не ответила. Она осторожно наклонила коробку, и ёж, почувствовав, что его убежище перестаёт быть безопасным, зашевелился, вылез на траву, огляделся. Посидел секунду, чихнул, повёл носом. Потом, не торопясь, важно, направился вглубь леса, к старым папоротникам и замшелым пням.