— Пока, ёжик, — сказала Ева, и в её голосе было что-то почти нежное. — Не попадайся больше.
— Как думаешь, он был бешеным? — спросила она, выпрямляясь и поворачиваясь к Глебу.
— Через две недели узнаем, — ответил он с самым серьёзным лицом.
— Дурак, — рассмеялась она, и её смех, звонкий, настоящий, разнёсся по лесу, — нет, серьёзно, почему он тогда чихал?
— От аллергии на лактозу.
Ева закатила глаза. Они пошли дальше. Лес был старым, с высокими соснами, которые уходили в небо, и с елями, которые росли внизу, в подлеске, создавая полумрак. Где-то стучал дятел, где-то шуршала белка, и воздух был таким чистым, что казалось, можно пить его, как воду.
— Смотри! — Ева вдруг остановилась, схватив Глеба за руку.
Он посмотрел, куда она указывала. У тропинки, в кустах, метался заяц. Он бился, пытаясь вырваться, и его глаз, чёрный, испуганный, смотрел на них с ужасом. Глеб пригляделся — лапа зайца попала в старый капкан, ржавый, давно забытый браконьерами.
— Освободи его, — сказала Ева, и её голос не допускал возражений.
— Я?
— Ну не я же! — она отступила на шаг. — Он меня укусит.
— А меня, значит, можно? — усмехнулся Глеб, уже опускаясь на корточки.
— Ты уже опытный, — напомнила она. — Почти.
Глеб вздохнул. Капкан был старым, пружина ослабла, но держала крепко. Он взялся за края, нажал, и заяц, почувствовав свободу, рванул прочь, оставив в траве клочок рыжей шерсти. Убежал, не оглядываясь. Видимо, дальнейшая помощь ему не понадобилась.
— Спасибо, — сказала Ева, глядя вслед.
— Ты мне? Или зайцу?
— И тебе тоже, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего он забыл, что хотел сказать.
Они пошли дальше. Говорили ни о чём и обо всём — о лесе, о том, как она любила здесь гулять в детстве, о том, что он никогда не был в настоящем лесу, только в парках и загородных резиденциях. Она смеялась над этим, он — над тем, как она уговаривала ежа выйти из коробки. И в этой лёгкости, в этой простоте было что-то, что делало их ближе, чем любые слова.
Лес кончился неожиданно. Деревья расступились, и они вышли к реке. Она была неширокой, но быстрой, с перекатами, на которых вода пенилась, и с тихими омутами, где она становилась тёмной, почти чёрной. Над водой летали стрекозы, и солнце отражалось в её глади тысячами маленьких огней.
— Красиво, — сказал Глеб, и это было так мало, так недостаточно, чтобы описать то, что он чувствовал.
— Это моё любимое место, — Ева подошла к воде, присела на корточки, опустила руку. — Холодная ещё. Летом прогревается, но всё равно холодная. Дедушка говорит, потому что ключи.
— Ключи?
— Родники. Они со дна бьют. Самая чистая вода.
Она зачерпнула ладонью, поднесла к лицу, отпила. Потом посмотрела на него.
— Будешь?
— Не хочу.
— Боишься?
— Я не пью воду из рек, Золотова.
— А зря, — она встала, отряхнула колени. — Самая вкусная вода — из родника. Лучше любой бутилированной.
— Проверено?
— Да, я ведь ещё жива. И со мной всё в порядке.
— Со вторым бы я поспорил, — усмехнулся Глеб, — Может, ты из-за воды такая...
— Какая? — она посмотрела ему в глаза.
— Ненормальная, — сказал Глеб, но в голове крутилось совсем другое.
Она стояла на берегу, и ветер шевелил её волосы, и солнце золотило их, делая почти белыми. Глеб смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он не знал о её существовании. Ещё неделю назад она была для него просто девчонкой с фермы, которая сорвала ему экзамен. А сейчас он стоял на берегу реки, в лесу, куда приехал вытаскивать ежа, и не хотел никуда уходить.
— А вода и правда вкусная, — сказал он, делая глоток из ладони.
— Я же говорила, — она улыбнулась.
Потом наклонилась, зачерпнула воды и плеснула в него.
— Золотова! — он отскочил, но было поздно — капли попали на свитшот, на лицо, в волосы, — ты что творишь?
— А что? — она смотрела на него с вызовом. — Ты же сказал, что я ненормальная, значит, надо соответствовать.
— Это война, — сказал он, наклоняясь к воде.
Она побежала, но он был быстрее. Вода холодная, как лед, обожгла кожу, и её визг разнёсся по лесу. Она смеялась, уворачивалась, пыталась ответить, но он не давал ей передышки. Они носились по берегу, мокрые, счастливые, и когда наконец остановились, тяжело дыша, их одежда была насквозь промокшей.
— Я похожа на утопленницу, — сказала Ева, отжимая волосы.
— А я на того, кто пытался утопленницу спасти, — ответил Глеб, стряхивая воду со свитшота.