— Всё нормально, — сказал он. — Просто устал.
— А хочешь, я тебе расскажу, как мы с Евой пытались дрессировать щуку? — Сёма устроился поудобнее, готовясь к долгому рассказу.
— Расскажи, — улыбнулся Глеб.
И Сёма рассказывал. Обо всём, что произошло на этой неделе. О щуке, об Алисе, о Молнии, о дедушке. Он рассказывал так подробно, так живо, что Ева, слушая, понимала: Сёма не умеет останавливаться. Потом Сёма заставил Глеба рассказать о том, как они с Евой выпускали ежа в лесу. Глеб рассказал. И Ева удивилась тому, что он помнит всё. Каждую деталь.
— А потом вы костёр жгли? — спросил Сёма.
— Жгли, — кивнул Глеб.
— А Ева говорит, что ты не умеешь.
— Не умел. Она научила.
— А она умеет, — гордо сказал Сёма. — Она вообще всё умеет. А, хотя нет, врать не умеет!
— Да, у неё лицо краснеет, — усмехнулся Глеб.
— Это неправда! — возмутилась Ева, выхватывая телефон. И её щеки предательски порозовели. Глеб и Сёма синхронно рассмеялись. Ева протороторила, — Всё, Сёма, спать. Глеб, пока.
— Пока, — он улыбнулся, и его глаза, даже через экран, были тёплыми.
Она сбросила вызов, выгнала Сёму из комнаты и долго смотрела в потолок, думая о том, что она стала часто называть Глеба по имени. Не «мажор», не «Смирнов», а «Глеб». И сегодня у него действительно были грустные глаза.
Она хотела написать ему. Спросить, что случилось. Но не написала. Потому что боялась, что он ответит. И боялась, что не ответит.
--
Наступил уикенд.
Утро было серым, но не дождливым — тем особенным утром, когда воздух пахнет озоном и чем-то ещё, что обещает перемены. Ева спустилась на первый этаж с небольшой дорожной сумкой, в которой лежало самое необходимое: сменная одежда, купальник, косметичка, книга, которую она так и не дочитала. На ней была короткая светлая юбка, кремовый топ, открывающий плечи, и лёгкие босоножки на плоской подошве — чтобы было удобно ехать.
Дедушка сидел за столом, пил чай и смотрел в окно. Он не обернулся, когда она вошла.
— Дедуль, — сказала Ева, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, — я поехала. Мы с Асей на дачу к Лене, помнишь, я говорила? На три дня.
— Помню, — дедушка отставил чашку. — Ты говорила.
— Ну вот. Я... поехала.
Он повернулся. Посмотрел на неё — долго, внимательно, так, что Еве захотелось провалиться сквозь землю. Потом перевёл взгляд на её сумку, на лёгкую юбку, на кремовый топ, который она выбрала специально, потому что он ей нравился, и она хотела выглядеть... она не знала, как она хотела выглядеть.
— Ася ждёт? — спросил дедушка.
— Да. На остановке.
— На остановке, — повторил он. — Ну, беги. Не заставляй тебя ждать.
Ева подошла, поцеловала его в щёку. Он пах табаком и деревом, и чем-то ещё, что она помнила с детства. Домом. Безопасностью.
— Я скоро, — сказала она.
— Знаю, — ответил он.
Она вышла на крыльцо, и сердце её колотилось где-то в горле. Она не оглядывалась. Шла быстро, почти бежала, и только когда за спиной остались ворота конного клуба, а впереди показалась автобусная остановка, она выдохнула.
Чёрный джип стоял на обочине. Глеб, в солнечных очках и чёрной футболке, сидел за рулём, и его лицо было спокойным, почти равнодушным. Она открыла дверцу, бросила сумку на заднее сиденье и запрыгнула на пассажирское.
— Эта конспирация обязательна? — спросил он, и в его голосе слышалась усмешка.
— Да, — она выдохнула, пристёгиваясь. — Я сказала дедушке, что буду с Асей.
— Отмазываешься, как школьница.
— О тебе беспокоюсь.
Он вскинул бровь.
— Обо мне?
— Да, — она повернулась к нему, и в её глазах появилась та самая серьёзность, которая означала, что она не шутит. — Мой дедушка как-то давно получил лицензию на ружьё. Так что, если он узнает про нашу фиктивную помолвку, я боюсь, что оно выстрелит. Прямо в тебя.
— Ну, тогда пусть думает, что ты с Асей, — усмехнулся Глеб, заводя двигатель, и его лицо на секунду стало почти нежным. — Кстати, бери кольцо. Оно в бардачке.
Ева открыла бардачок, достала маленькую бархатную коробочку. Кольцо сверкнуло в утреннем свете, и она надела его на палец, чувствуя, как металл нагревается, становится её.
— Привыкаешь? — спросил Глеб, выезжая на трассу.
— Нет, — она посмотрела на кольцо, потом на него. — А ты?
— К чему?
— К жизни без денег.
Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
Первые тридцать минут они ехали молча.
Потом Ева открыла окно на полную, и ветер ворвался в салон, растрепал её волосы, закружил их, как в танце. Она включила музыку — что-то лёгкое, летнее, и Глеб только усмехнулся, не возражая. Но его рука, крепко сжимавшая кожаную обивку руля, была напряжена. Как и он сам.