Марк ничего не отвечает. Его рука находит мое плечо и сильно сжимает его, а затем он неожиданно еще ближе притягивает меня к себе, буквально впечатывая в свое тело. Я утыкаюсь носом в его грудь и замираю. Он обнимает меня.
Понимаю, что такого может больше не повториться, поэтому собираюсь с духом и задаю вопрос:
— Марк, — обращение для меня все еще звучит инородно и режет слух. — Почему ты выгнал Настю, не оставив ей шанса?
Осторожно поднимаю на него глаза, но ничего не различаю в темноте, кроме его профиля. Черты лица заострились или я сама себе это придумала.
— Она сделала аборт, а я не могу иметь детей. Надеюсь, связь тебе объяснять не нужно. — Отвечает он будничным тоном. С такой интонацией люди обычно говорят о чем-то обыденном: списке продуктов или записи на стрижку. Или о боли, которую запечатали и убедили себя, что больше ничего не ноет и не саднит.
— То есть, в том конверте…
— были документы из больницы. Анализы, выписки и прочая дребедень. — Заканчивает фразу за меня. — Обычная городская поликлиника, где воняет хлоркой и болезнью. Я был там, говорил с врачом, неприятная тетка в застиранном халате.
Я до боли в глазах, не моргая, смотрю на полоску света под дверью. Меня оглушило его признание. Тишину нарушает только громкое сопение Фунтика.
— Почему ты раньше мне ничего не сказал? Почему позволял оскорблять себя, Марк? — поднимаюсь на локте и заглядываю ему в лицо.
— Что я должен был сказать? Признаться едва знакомому человеку в собственной неполноценности? — Продолжает тем же, ничего не выражающим тоном. Слово «неполноценность» причиняет мне странную боль, даже сильнее, чем осознание ада, в котором варилась моя сестра. — Я всегда хотел семью и детей. Столичные врачи, затем Германия, Швейцария, Израиль — все безрезультатно. Так сложилось, мне остается только принять эту данность. Я сразу предупредил Настю об этом, как только мы начали жить вместе.
Из уголка моего глаза вытекает жалкая слезинка. На душе пусто и тоскливо. Я не знаю, что сказать. Я не умею находить правильные слова в подобных ситуациях. Мысль о Свечке я тут же блокирую: нет сил. Весь ужас произошедшего навалится на меня завтра, а сейчас, ощущая под щекой тепло и размеренный стук сердца, я чувствую боль не так остро.
— Ты полноценный, Марк, потому что ты — это ты. — Говорю так тихо, что он может меня не услышать. — Этого достаточно. — Прикрываю глаза.
19
Остаток ночи я, на удивление, спала спокойно, без сновидений. Мой сон часто напоминал прерывистую линию, не позволяя как следует отдохнуть, но сегодня я проснулась без привычной головной боли. Резко открыла глаза, как будто вынырнула из морской пучины, где стояла кромешная тишина.
Провожу рукой по постели рядом — Марка уже нет. Не знаю. Остался ли он со мной или ушел сразу после того, как я провалилась в сон. Его запах такой сильный, что все еще ощущается в комнате, напоминая о ночном разговоре. Совершенно иррационально ложусь на его подушку и делаю глубокий вдох.
Реальность снова медленно, но необратимо наваливается на меня. Ко всему прочему прибавляется еще и чудовищное осознание того, что у меня мог бы быть племянник детсадовского возраста, и его отцом был бы не Марк. Вспоминаю, как он смотрел на Антошку в машине. У судьбы мерзкое чувство юмора. Вот Наташе дана возможность стать матерью, но ребенок ей совсем не нужен. А Марк мечтает о большой семье, но ничего не может сделать, чтобы его мечта воплотилась в реальность.
Костя… Нет слов, у меня нет ни одного печатного выражения, чтобы охарактеризовать произошедшее. Я никогда не думала, что он способен на подобное. Правду я никогда не узнаю, слово Кости против слова Мирона. У каждого своя версия. Мирон сказал, что Настя обвиняла Костю в ее сломанной жизни. Теперь все обретает смысл. Как же она так просчиталась и не избавилась от конверта.
Я не представляю, как можно нормально жить под грузом такой ноши? Выйти замуж, поехать в свадебное путешествие, отмечать годовщину.
Сажусь в кровати и вижу, что моя подушка мокрая. Провожу ладонью сначала по темному, влажному пятну, а потом по своим щекам. Подтягиваю ноги к груди и плачу. Плачу навзрыд, оплакивая Марка, мою бедную сестру, себя, поступок Кости, который невозможно простить.
Успокоившись, встаю и поднимаю жалюзи. За уже окном светло. Рассматриваю двух синиц за окном и отстраненно думаю, что нужно было больше получить от Кости, а потом сразу снять побои и написать заявление. Теперь я уже ничего не смогу сделать. Ничего.